Мою наставницу по посвящению зовут Элеонора. Она ненамного старше меня и ненамного выше; гладкие чёрные волосы заплетены в косу. С одной стороны двора — общежитие девушек, с другой — парней. Ей незачем говорить, что нам нельзя заходить друг к другу. В Отречении такие вещи подразумеваются сами собой.

Бенджамин — наставник парней — собирает нас между двумя общежитиями. По двору проносится ветерок, тёплый, как воздух из духовки. Растения в маленьком саду, за которым ухаживал Роберт, колышутся и подрагивают.

— Прежде чем отпустить вас отдыхать, мы должны рассказать, чего ждать от посвящения. — Бенджамин, пожалуй, немного старше Элеоноры; щёки у него всё ещё кажутся впалыми после резкого скачка роста. — Вы слышали, что этот месяц — месяц служения, и это правда. Четыре недели подряд каждую неделю вас будут назначать на новое место. Ни одна из этих работ не престижна, но каждая полезна. Вы узнаете нашу фракцию не из чьих-то философских разглагольствований, а через дело. Это один из главных наших принципов: когда руки заняты, разум спокоен, а спокойный разум — мудрый разум.

Он немного ёрзает. Что бы он ни собирался сказать, это его тревожит.

— У посвящения каждой фракции есть свои секреты, — говорит он. — Наш в том, что месяц служения вы проведёте в полном молчании.

Вот оно.

Вокруг меня остальные новички обмениваются испуганными взглядами, а я стою как вкопанная.

— Разве наказание молчанием — не кара? — спрашивает Констанс где-то справа от меня. Голос неуверенный, но Констанс всегда говорит неуверенно. — Мама сказала, что родителям нельзя назначать его больше чем на два дня, а мы должны молчать целый месяц?

— Этот месяц задуман не как наказание. Он задуман как испытание. И он задуман для того, чтобы показать вам, как много можно узнать друг о друге, занимаясь бок о бок полезным делом. — Голос Бенджамина смягчается. — Знаю, сейчас это кажется бессмысленным, но поверьте: вы будете вместе и выйдете из трудных времён сильнее, чем прежде. Я до сих пор близок со всеми, кто проходил посвящение вместе со мной. И Элеонора тоже. Правда, Элеонора?

— Я познакомилась с женихом, когда отмывала судна в больнице. Он перешёл из Дружелюбия. — На губах Элеоноры играет улыбка. — После этого мы три недели не сказали друг другу ни слова.

Кто-то слева — наверное, Юстас — вздыхает, будто ничего романтичнее в жизни не слышал. А я думаю лишь о том, что пропаганда Эрудиции, должно быть, работает, раз к нам в этом году никто не перешёл — даже из Дружелюбия.

— Заканчивайте разговоры, — говорит Элеонора. — Потому что, как только выйдете из этого помещения, до конца месяца от вас ждут молчания, кроме случаев, когда кто-то в опасности. Без исключений.

— А если мы нарушим? — спрашивает Марта. В начальной школе Марту постоянно отчитывали за «неопрятный вид», так что её тревога неудивительна. — Нас выгонят?

Бенджамин слегка улыбается.

— Конечно нет. Но последствия будут. Лучше о них не думать — просто сосредоточьтесь на том, что перед вами. Будьте здесь и сейчас. Вы справитесь.

Все вокруг поворачиваются друг к другу, чтобы закончить наши первые и последние разговоры в качестве новичков Отречения. В основном мы говорим о том, что слышали о посвящении: другие фракции не всегда добры к добровольцам из Отречения; самое интересное назначение — в больницу. Воздух, который миг назад казался таким тёплым, теперь колет кожу.

«Ты справишься», — говорю я себе.

* * *

Наступает следующее утро. Я ещё не ела, и ноги затекают.

Я сижу во дворе. Воздух такой холодный, что дыхание видно. Новички Отречения начинают день с часа медитации, и этот час кажется вечностью. С тех пор как я села сюда с урчащим от голода животом и всё ещё слипающимися со сна глазами, наверняка миновали дни.

«Будьте здесь и сейчас», — сказала нам Элеонора. «Думайте о том, что делаете, о человеке, для которого это делаете, и о том, кто делает это вместе с вами».

Мысли всё время блуждают. Возвращаются к Калебу: спит ли он на кровати из книг — или что там делают во время посвящения в Эрудицию. К родителям и мистеру и миссис Блэк, которые готовят завтрак в наполовину опустевшей квартире. Переедут ли они теперь, когда с ними больше не живут четверо детей? Доволен ли Калеб своим выбором?

И ещё мои мысли возвращаются к той женщине, которую я видела. Похожей на Эвелин Итон. Я пытаюсь вспомнить её оружие: была ли на нём радужная полоса, обозначающая нелетальный игломёт… или это было смертоносное оружие, убившее Роберта.

Я ёрзаю, сжимая пальцами ткань брюк. Камень врезается в кожу, а от холода зубы почти стучат. «Будь здесь и сейчас», — говорю я себе и снова думаю о дыхании, но всё бесполезно. Я никогда не умела сидеть смирно.

— Медленно возвращайтесь к себе, — говорит Элеонора. — Откройте глаза.

Когда мы начинали, двор заливал серый свет; теперь солнце уже взошло. Мы молча встаём и вместе идём в столовую, где обедают работники штаб-квартиры Отречения. Они ещё не пришли, так что столовая — и кухня — целиком в нашем распоряжении.