— Ну… вообще-то трудно сказать.

Стоп. Грудь ходит ходуном от паники. Я знаю, что это ненастоящее, что здесь я не настоящая в привычном для меня смысле. Но я должна это остановить, я должна…

— Что ты имеешь в виду?

Стоп!

— Некоторые вещи, которые ты делала во время теста…

«Вообще-то невозможны», — договариваю я мысленно, и, если она произнесёт это, мне конец.

Но она не произносит.

Вместо этого всё вокруг меняется. Тори распадается. Тьма окутывает моё тело, как одеяло. Лампа над головой превращается в луну.

Вместо Тори — тёмный городской пейзаж, вид с крыши нашего дома. Я стою у края в ночной рубашке и незашнурованных ботинках.

Открываю рот и кричу, пока птицы не разлетаются.

Потом возвращаюсь в себя. Стою на коленях перед столом в Хранилище памяти Отречения и убираю руки с тёплого камня. Вокруг опять появляются остальные новички. Глаза Маркуса Итона встречаются с моими, затем он хмурится, словно я его озадачила.

Остальные приходят в себя один за другим. Когда все заканчивают, мы проходим через здание в зал для торжеств.

Я бывала здесь раньше: на празднованиях рождения детей, похоронах, религиозных службах, наших редких праздниках. Но таким этот зал ещё не видела. Фонари очерчивают комнату светом; посреди стоит длинный деревянный стол со скамьями по обе стороны. Новички садятся: пять девушек с одной стороны, три парня с другой. Я не знаю, что будет дальше.

Потом мама ставит передо мной тарелку, а отец кладёт вилку, нож, ложку. Другие люди — друзья, соседи, те, кого я видела на улице, — подходят, принося что-нибудь: ломоть тёплого хлеба. Горку варёной крупы. Ложку овощей, долго томившихся в печи, мягких, с дымком. Немного тёмного соуса — редкое дополнение. Отдельную тарелочку с листьями салата, заправленными маслом и уксусом. Кто-то позади нас произносит молитву, которую я едва слышу; все мы медлим.

— Ешьте! — зовёт кто-то; кто-то другой смеётся. Чары рассеиваются, и новички принимаются за еду.

Есть неловко, когда вокруг столько людей смотрят на нас. Но через мгновение кто-то начинает петь.

Другие фракции думают, что в Отречении нет ни игр, ни музыки, ни праздников. Просто мы не показываем их посторонним. Да, у нас нет таких инструментов, как в других фракциях, но голос тоже инструмент.

Один голос начинает канон, другой вступает, созвучный первому. К песне присоединяются другие голоса, а потом под первой песней начинается вторая: заполняет все её паузы, переплетается с ней, словно руки, которые то соединяются, то разъединяются.

Пение становится громче: вступают все остальные, каждый голос находит место, даже старый и скрипучий; даже фальшивящий; даже слабый. Две песни подстраиваются друг к другу, как ключ к замку: одна даёт всё, что другой нужно, чтобы прийти в движение.

Расслабившись и позволив себе по-настоящему вслушаться, я понимаю, что уже слышала обе песни. Одна об основании города, другая — о том, как помогать ближнему и верить, что он поможет тебе: обычная песня Отречения, которой учат детей.

Песни соединяются не только музыкой, но и смыслом: рассказывают историю нашего города, показывают место Отречения в нём. Помогать. Заполнять пробелы. Доверять друг другу.

Глаза щиплет от слёз, но на этот раз — хороших. Я кладу вилку, закрываю глаза и слушаю.

Перевод выполнен каналом

2

Новичок

Глава 9

Калеб

Калеб старается не замечать, как редеет группа. Один за другим остальные новички разгадали загадку перед собой, прошептали ответ стражу лабиринта и прошли сквозь листву к штаб-квартире Эрудиции за ней. Теперь остались только он и ещё трое: Фелисити, выбравшая после его сестры, парень из Искренности, имени которого Калеб не узнал, и один парень из Эрудиции, который, кажется, дышит слишком часто.

Калебу невыносимо жарко. Серый пиджак, который он всё ещё не снял, липнет к шее сзади. Он тоже слегка задыхается; с каждой секундой, пока в голове пусто, дышать всё труднее.

Он не может разгадать. Не знает как. Его воспитывали в прямолинейности, которая теперь приводит его в ярость: строгие нравственные правила, привитые с детства, подводят его, едва он пытается мыслить отвлечённо.

Наверное, поэтому парень из Искренности тоже ещё здесь, мучается не меньше. У Искренности и Отречения есть одно общее качество: прямолинейный ум, непривычный к тому, чтобы переворачивать вещи с ног на голову или разбирать смысл на части. Грубые орудия вместо тонких инструментов. Калеб пришёл сюда, чтобы обтесать и отточить себя, стать более искусным, но не сможет этого сделать, если не пройдёт в дверь.