— Но все мы согласны: если в городе есть силы, готовые насилием разрушить наш образ жизни, тем важнее твёрдо держаться своих убеждений и двигаться вперёд. Тем важнее держаться своих общин, своих истинных семей. Поэтому мы должны сделать выбор.

Я вспоминаю девиз из учебника истории фракций. «Фракция важнее крови». Это значит, что семья не может предложить тебе того же, что фракция. Семья может любить тебя, но не обязательно понимать. Не обязательно помогать тебе стать лучшей версией себя. Семья — лишь временная ячейка, выполняющая свою задачу, пока ты не поймёшь, где твоё настоящее место.

— Я сказал почти всё, что хотел, несколько дней назад и не стану заставлять вас слушать это снова, — говорит Маркус. По комнате прокатывается вежливый смех. — Скажу только вот что: как бы человек ни рос со временем, самые корни его личности остаются, по существу, прежними. Тест на склонности добирается до этих корней, раскрывая неизменное внутри изменчивого. Поэтому мы все согласились: шестнадцать лет — достаточный срок, чтобы узнать свою суть и выбрать, в каком направлении ты хочешь расти. И потому… — Маркус отступает, указывая на металлические чаши перед собой. — И потому мы дадим вам сделать выбор.

Паника сжимает грудь. Что в самом моём сердце? Что у моих корней? Я чувствую себя семенем одуванчика, которое носит ветер. Чувствую себя временной и изменчивой.

— Мэри Лэтэм, — говорит Маркус, и Мэри выходит вперёд. Она самая высокая из девушек нашей параллели. Берёт нож у Джанин Мэттьюс и надрезает большой палец. Из раны выступает кровь, и она даёт ей упасть в чашу в самом центре — на груду камней, символ Отречения.

— Юстас Кук. — Краснощёкий Юстас берёт у Джанин Мэттьюс новый нож. Прокалывает палец. Выбирает Отречение.

На мгновение наступает тишина. Маркус смотрит на планшет в своих руках.

— Сейчас была бы очередь Роберта, — говорит Маркус. — Так что давайте подумаем о юноше, которого потеряли.

Мне кажется, что я проглотила что-то, не разжевав. Словно в горле застряла таблетка.

Потом:

— Сьюзан Блэк.

Она выбирает Отречение; щёки блестят от слёз.

Я приближаюсь, всё ближе и ближе. Имя за именем; шаг за шагом. Все выбирают Отречение, а я представляю свою кровь на камнях, свою кровь на углях, свою кровь — немыслимо — в воде. Но ещё страшнее: что, если я не смогу выбрать? Если просто встану там и не сумею порезать себя? Если меня изгонят или увидят в моей нерешительности что-то подозрительное, что-то дивергентное…

— Калеб Прайор.

Лишь когда Калеб разжимает пальцы, я понимаю, что всё это время держала его за руку: кровь возвращается в кончики моих пальцев, покалывая. Он не оглядывается. Подходит к чашам, принимает маленький нож от Джанин Мэттьюс, потом делает глубокий вдох, от которого плечи поднимаются и вздрагивают.

Он надрезает палец, и я жду, что он протянет руку и добавит свою кровь на камни Отречения.

Но вместо этого она падает в воду, а я смотрю, ничего не понимая.

Калеб только что выбрал Эрудицию.

В комнате так тихо, что, клянусь, они слышат, как колотится моё сердце. Как бьётся у меня в горле.

Эрудиция.

Я вспоминаю его пальцы в чернильных пятнах. «И о себе тоже нужно думать», — сказал он, и я решила, что он пытается успокоить меня, но, может, он успокаивал себя. «Нам самим жить со своим выбором… так что сделай выбор, с которым сможешь жить». Не могу представить, что он сможет жить с этим выбором. Эрудиция — фракция, которая нас ненавидит, лжёт о нас, клевещет на нашего отца, наших друзей и всех, кто нам дорог.

— Беатрис Прайор.

Калеб стоит в тени за Джанин Мэттьюс, опустив голову. Словно не предал только что всех нас.

«Фракция важнее крови», — думаю я, а потом думаю: нет.

Я думала, что верю в это. Думала, что верю во всё это. Но за нашим столом пустует место, где сидел Роберт. Пустует комната, которая была его. Во мне пустота.

Сейчас «Фракция важнее крови» звучит как бессмыслица. Мои жалобы на причёску и одежду, досада на то, что у меня нет ничего только моего, недовольство скудным выбором книг для Отречения в библиотеке — всё это кажется бессмыслицей. Неважным.

Я больше не хочу быть человеком, которого волнуют такие вещи.

— Беатрис?

Я выхожу вперёд. Джанин Мэттьюс предлагает мне нож рукоятью вперёд, зажав лезвие пальцами. Словно это скальпель, а она — медсестра, помогающая хирургу. Я секунду смотрю на неё, моргая, прежде чем взять нож. Новый лидер моего брата.

Я прижимаю лезвие к мясистой части большого пальца, и это оказывается легче, чем я думала. Может, потому что от злости я почти ничего не вижу; может, потому что боль помогает сосредоточиться. Какое-то время смотрю, как на ладони собирается ярко-красная кровь.

Я больше не знаю, кем хочу стать. Знаю лишь, что могу вынести… и чего не могу.

Я резко протягиваю руку, и моя кровь падает на камни.