— Не стану бросать свою фракцию в час величайшего бедствия, — говорит Маркус.

— Ладно, — говорю я, резко теряя терпение. — Тогда оставайтесь, пусть передадут вас Эвелин. Из надёжного источника знаю, что она желает вам смерти.

Сердце колотится; что-то глубоко внутри боится, что за такие слова ударит по лицу. Глаза становятся жёсткими, словно именно этого и хочет, но не станет, не перед Эндрю. Не там, где кто-нибудь ещё увидит.

— Эвелин? — спрашивает Калеб. — Эвелин Итон?

— Он объяснит в другой раз, что это за великий заговор Отречения — делать вид, будто моя мать умерла, — резко говорю я. — Пожарная лестница. Сейчас.

— Нужно встретиться с Натали, — говорит Эндрю. — В церкви чуть южнее отсюда.

— Ладно. Ведите.

* * *

Спуск по пожарной лестнице заставляет судорожно дышать. Понятия не имею, как Трис взбиралась по ней до самой крыши. Старая, ненадёжная, слегка раскачивается при каждом шаге.

Но к панике я привык. Привык делать страх неважным, пусть он и остаётся. Пытаюсь замедлить дыхание, сбегая по ступенькам с оружием Питера в одной руке и отцом по пятам. Чувствую его, словно преследующий призрак, от которого покалывает затылок. Так напрягаюсь, что к выходу на улицу плечи ноют.

Пропускаю всех вперёд, чтобы видеть каждого. Некоторое время бежим молча, пока не раздаётся первый выстрел, громкий хлопок вдалеке. Краем глаза вижу чёрное, без колебаний поворачиваюсь, стреляю, целясь низко, чтобы никого под действием симуляции не убить.

Попадаю Марлин в ногу. Она кричит, пошатываясь, натыкается на стену, ноги подкашиваются. Но оружие всё ещё в руке. Поднимает его.

Бросаюсь на ближайшего — им оказывается отец. Кладу руку ему на голову, пригибаю в момент выстрела. Пуля попадает в кирпич в футе слева от нас; Марлин никогда не была лучшим стрелком. Кирпичная пыль брызжет сбоку мне в лицо.

— Бегите! — кричу, хотя уже бежали.

Мчимся до конца квартала, сворачиваем за угол. Не думаю, что Марлин сможет погнаться, но выстрел привлечёт внимание, а что симуляция сделает с этим вниманием, не знаю.

Впереди вижу церковь, затейливое строение из серого камня тёплого оттенка, с зелёной купольной крышей. С одной стороны обрушилась, большинство окон разбито или заколочено. Эндрю, похоже, знает дорогу: обегает здание, толчком плеча открывает боковую дверь.

За ней тёмный, пыльный, пустой церковный зал. Поворачиваюсь к Калебу.

— Что именно делает эта симуляция? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Калеб, широко раскрыв глаза. — Всех подробностей у меня нет, только знаю, что совет в опасности.

Прищуриваюсь.

— А откуда знаешь?

— Кто-то идёт, — говорит Эндрю из глубины зала. Смотрит в одно из передних окон, витраж с изображением святого.

Поднимаю оружие, направляю на дверь, шаги всё ближе и ближе. Потом — вспышка золотистых волос и ярко-голубых глаз, мокрых от слёз.

Трис.

Глава 55

Трис

Не чувствую пальцев.

Прежде чем пройти в церковный зал, закрываю за собой дверь, значит, пальцы ещё работают, но не чувствую их.

Отец встаёт передо мной, кладёт руки на плечи. Шиплю, когда касается раны на руке, но отстраняюсь не из-за боли — из-за тяжести. Тяжесть его рук, тянущих вниз, когда я и так такая тяжёлая, невыносима.

— Мать? — спрашивает он, всё ещё подняв руки, повисшие в воздухе там, где только что стояла.

В вопросе есть что-то опасное. Или, может, в ответе. Не могу рассказать, что случилось: от этого станет настоящим. Но должна рассказать, что случилось: одна не вынесу.

— Она спасла мне жизнь, — говорю я, затем давлюсь следующими словами, не могу продолжить.

Иногда чувствую себя ребёнком. Маленькой, неуверенной, лишь притворяющейся взрослой. Но смотрю, как отец понимает, что жена…

умерла, шепчет тихий голос в голове…

Никогда ещё не чувствовала себя такой старой.

Лицо у него поникает. Рот обмяк, глаза пусты. Словно кукла, изображающая его, вместо настоящего. Калеб давится всхлипом. Вдруг невыносимо оставаться здесь, смотреть на их реакцию, когда мне пришлось это увидеть, мне пришлось смотреть.

Чувствую, как кто-то тянет за рукав. Тобиас возникает из темноты, словно я создала его во сне. Уводит от отца, от Калеба.

— Сядь, — тихо говорит он. Слушаюсь: какое облегчение — наконец позволить себе остановиться. Кладу оружие на скамью рядом. Пальцы ноют: слишком крепко держала.

Вспоминаю: мы в церкви, куда мне всегда хотелось заглянуть. Слишком темно, чтобы многое разглядеть. Но стены — каждый дюйм расписан неузнаваемыми от времени фигурами, растениями, узорами и завитками. Никогда не знала такого изобилия.

Тобиас опускается передо мной на колени, на пыльную плитку. Хмурится, глядя снизу вверх; прохладные пальцы касаются щеки, затем зависают над рукой.

— Можно посмотреть? — спрашивает он.