Выбегаем в переулок, к улице. Солнце ещё не поднялось над горизонтом. Скоро те, кто в Отречении встаёт раньше всех, проснутся, будут медитировать, готовить завтрак близким, уже на коленях, опираясь на руки, ухаживать за растениями в общих садах. Вдалеке выстрел.

Мать собирается выйти из переулка, когда слышу бегущие шаги. Дёргаю её назад, и тут мимо проносятся двое бесстрашных. Одну узнаю по занятиям. Девушка, та, что всегда смеётся. Подруга Урии.

Сейчас не смеётся. Глаза стеклянные, челюсть стиснута. Напрягаюсь в ожидании, что увидит нас, но она не видит, даже не смотрит в нашу сторону. Что-то с ней не так.

— Должно быть, они в симуляции, — говорю, когда шаги стихают.

— Может, ты права, — говорит мать. — Пошли.

Бежим рядом. Всё выглядит таким обычным. Тихая улица, потрескавшаяся, но чистая. Окна штаб-квартиры Отречения, чистые, начищенные и тёмные. Ещё выстрел, и думаю: не попал ли этот в отца. Невольно вздрагиваю, вспоминая его тело на полу в симуляции страха. Затылок…

— Там! Они там! — раздаётся голос, затем ещё выстрел.

— Беги! — кричит мать, и я бегу.

Тёмная фигура вылетает сбоку из переулка, врезается в меня. Падаю, ударяюсь головой о тротуар. Парень из квартиры Маркуса, со светло-каштановыми волосами, хватает за руку, рывком поднимает на ноги.

Изворачиваюсь, пытаюсь вырваться, но пальцы лишь крепче сжимаются на руке. Он сильнее меня, намного. Упираюсь пятками в тротуар, он дёргает вперёд, наполовину тащит, наполовину несёт, пока не прижимает к кирпичной стене.

Потом холодный ствол упирается в голову. В эту минуту только и думаю, что всё лишь начинается. Только начинаю понимать, что умею, чего не умею, кто я, кто не я, кем могу стать. Только начинаю понимать, что люди имеют в виду, говоря, что влюблены. Всё, что чувствую, всё, что я есть, — крошечный росток, пробивающийся из земли; это лишь начало чего-то, и этот парень сейчас его отнимет.

— Прости, — шепчет он.

Вместо смирения чувствую только желание. Хочу жить. Хочу выжить. Хочу хочу хочу…

Слышу хлопок и думаю: ещё один выстрел вдалеке или тот, который сейчас меня убьёт? Может, перед смертью время замедляется, чтобы слышалось всё, что ей предшествует; может, какая-то часть меня и вправду останется жить, как учили в детстве религиозные наставники, может…

— Беги! — кричит мать, и, как тогда, когда впервые прыгнула в поезд, доверяю ей. Рывком бросаюсь в сторону и бегу. Лишь удаляясь от переулка, складываю воедино случившееся: хлопок — это мать выстрелила в парня.

Оглядываюсь: парень жив, хватается за руку, лицо искажено болью. Мать прямо позади меня, глаза широко раскрыты.

Бегу. Мчусь через улицу. Слышу её шаги вслед за моими и ещё одни — парня, который нас преследует.

Мать догоняет, хватает за руку.

— В эту дверь! — говорит она, и я не спрашиваю, в какую, просто толкаю первую, что вижу. Спотыкаясь, вбегаю в здание очистки и повторного использования воды через дорогу от штаб-квартиры Отречения.

Мать захлопывает за нами дверь, хватает стоящий рядом стул, подсовывает под ручку.

Мы в огромном складском помещении, в центре резервуар для воды, вдвое больше в ширину, чем в высоту, как гигантская чаша. Влажной от пота рукой мать тянет меня вокруг резервуара. Дверь, через которую вошли, сотрясается: он пытается выбить её ногой.

Думаю, побежим дальше, но мать вместо этого поворачивается ко мне. Лезет под ворот рубашки.

— Времени мало. — Тянет цепочку, вытаскивает из-под одежды медальон. Снимает через голову, выдернув несколько шпилек из волос. — Возьми. С его помощью найдёшь мой дневник; там всё, что тебе нужно знать. Надеюсь, поможет понять: я делала то, что должна была.

Дурное предчувствие не отпускает, настойчивое, как ребёнок, тянущий за руку, чтобы привлечь внимание. Беру медальон, надеваю через голову. Его тяжесть ложится на грудину. Мать настойчиво смотрит мне в глаза.

Дверь снова сотрясается. И снова.

Мать отдаёт оружие, которое держит. Ещё несколько минут назад его не было, значит, должно быть, отобрала у того, кто напал на нас на улице.

— Возьми и это. Может понадобиться запасное. — Заводит руку за спину, под куртку, достаёт другое оружие. На боку флуоресцентная полоска — игломёт. Снимает предохранитель и говорит:

— Иди к месту встречи, найдёшь отца. Помнишь старую церковь, куда в детстве всё хотела зайти? А отец говорил, слишком опасно? Он лгал, там совершенно безопасно…

— Хватит! Хватит говорить, будто не пойдёшь со мной, — говорю я.

Оружие такое тяжёлое.

Она мягко улыбается.

— Я буду прямо за тобой, Беатрис.

— Не понимаю, почему…

Дверь распахивается с громким треском.

— Потому что я родитель, а ты ребёнок, — говорит она. — Беги. Сейчас.

Толкает меня достаточно сильно, чтобы пришлось отступить. И, отступив, вижу, как парень врывается в дверь с поднятым оружием. Стреляет, звук отдаётся эхом в складе, в голове, в груди — боль с воплем проносится по руке, и жар такой сильный, словно ткнули раскалённой кочергой…

Едва удерживаю своё оружие, но выстрелить даже не думаю. Вижу, как мать выходит из-за резервуара с поднятым оружием, но в нём иглы, а не пули…