Когда Калеб впервые прижал ствол к моей голове, металл был холодным, но теперь тёплый. В этом что-то неправильное. Близость смерти — всего в нескольких сантиметрах от черепа — должна быть холодной и оставаться холодной.

Но, наверное, смерть не такая уж исключительная вещь. Тому, кому ею угрожают, кажется чем-то из ряда вон, а на самом деле это одна из самых обыденных вещей на свете. Всё живое умирает.

Смотрю, как стекленеют глаза Трис, когда симуляция захватывает её. Но Калеб не знает её так, как знаю я. Не знает, что она дивергент и симуляции держат её не так крепко, как всех остальных. Ему и в голову не приходило, что она может быть особенной, способной на то, чего не может он.

Теперь моя жизнь зависит от того, сумеет ли она быстро справиться с симуляцией страха. Но если кто и способен на это, так девушка напротив.

Поэтому делаю глубокий, медленный вдох.

— Что теперь? — спрашиваю его.

— Нужно удалить из системы данные симуляции нападения, чтобы не осталось записей о последних нескольких часах, — говорит Калеб.

Нужно тянуть время. Нужно дать Трис достаточно времени, чтобы справиться с симуляцией страха и вынырнуть из неё.

— Точно, — говорю я. — Ведь есть целый сложный план, как свалить всё это на меня. Ненормальный сын Маркуса Итона мстит Отречению, пользуясь должностью техника симуляций и связями с бесфракционниками — такова версия, верно?

— Не знаю. — Калеб сильнее вдавливает оружие в голову. — Моей задачей было вывести отца, затем вернуться сюда и стереть записи. Вот и всё.

— Но есть небольшая проблема, правда? Потому что я здесь, а ты не ожидал меня здесь увидеть.

Не уверен, но, кажется, его хватка на оружии чуть ослабевает.

— Удали данные, Итон.

— Я не думаю…

Раздаётся щелчок: он взводит курок.

— Сделай это.

Больше медлить нельзя. Опускаю руки в пламя, смотрю, как свет пляшет вокруг пальцев. В голове гудит: подключаюсь к системе, и ощущение знакомое, почти утешительное, словно компьютер Бесстрашия — старый друг.

— Удалить все записи за последние два часа, — говорю я, и компьютер, как обычно, узнаёт меня. Потом в его журнале увидят, что данные удалены из системы, и увидят, что сделал это я. Ещё одно доказательство, с помощью которого свалят вину на меня.

— Хорошо. Теперь нужно подтвердить. Вели показать мне записи за сегодняшнее утро, — говорит Калеб.

Так и делаю, на этот раз без слов. Пламя на миг становится синим, как всегда, когда запрошенная запись не найдена.

Данные симуляции исчезли. Трис всё ещё стоит напротив, глаза стеклянные, она в ловушке симуляции страха.

Выполнил всё, что велел. А оружие по-прежнему у моей головы.

Глава 58

Трис

Открываю глаза — я в поле.

Такого поля никогда не видела. Вся моя жизнь — городской пейзаж, бетон, металл и стекло. Даже в детстве, когда с другими жителями Отречения бывала в Дружелюбии, поля были аккуратными, посевы ровными рядами, между растениями достаточно места, чтобы пройти. Это же поле дикое. Разросшаяся трава и полевые цветы, чертополох и низкие кусты, мёртвые деревья с кривыми ветвями, извивающимися к небу.

Небо нездорового жёлтого цвета, как перед бурей, тучи тяжёлые от дождя. Сильный ветер бьёт в лицо, прижимает одежду к телу. Слышу карканье, поворачиваю голову: на ветке мёртвого дерева ворона. Поворачивается, смотрит прямо в глаза, снова каркает.

Эта симуляция страха не похожа на прежнюю. Паника вцепляется, словно рука сжимает горло, но не знаю почему. Вокруг неподвижно и тихо. Однако знаю: что-то приближается, и это будет плохо.

Сзади что-то слышится. Тихий перестук. И грубое, ритмичное карканье целой стаи ворон, далёкое, но безошибочно узнаваемое. Оглядываюсь через плечо: продолговатое пятно в воздухе, извивающееся, меняющее форму, когда птицы меняют рисунок полёта.

Потом пикируют. Закидываю руки над головой, прикрывая лицо. Клюв ударяет по рукам; когти цепляются за кисти, плечи, шею сзади. Колют кожу. Птица каркает прямо в ухо, словно требуя чего-то. Кричу, яростно трясу рукой, пытаясь сбросить одну из них, но лишь подставляю щёку другому клюву.

Перья скользят по рукам, одна птица протискивается под локоть, чтобы клевать голову. Снова кричу, падаю на колени, сворачиваюсь ещё туже. Знаю, что паникую. Знаю, что нужно думать. Но могу лишь рыдать, уткнувшись в колени, в траву, пока они визжат, каркают и стрекочут вокруг.

Это ненастоящее, напоминаю себе. Это ненастоящее.

Это ненастоящее, но не знаю, что делать. Нет оружия, из которого можно выстрелить, нет спасительного люка, который можно открыть, чтобы уйти отсюда, прочь от извивающихся, клюющих, тычущихся, царапающих птиц. Ничего не могу сделать.

Ничего не можешь сделать, говорю себе, и почему-то это кажется мудрым.

Ничего не можешь сделать. Заставляю себя разжать руки, обхватившие голову. Птицы царапают щёки, клюют уголок глаза, перья впиваются в уши.