За углом спальня Зика — воплощение беспорядка. Все поверхности чем-то заняты. На стульях одежда, на стенах плакаты и знамёна, на столе книги и бумаги, на книжных полках снимки в рамках. Здесь представлен каждый период его жизни: когда увлекался компьютерами, когда пробовал резать по дереву, когда пытался участвовать в соревнованиях по боксу, любимому спорту всех бесстрашных.

Здесь столько всего, что я не сразу замечаю Шону, сидящую в постели Зика. Волосы взъерошены, на ней одна из его футболок. Шею заливает жар.

— Не хотел мешать, — говорю я.

— Расслабься, мы просто собирались спать. Завтра рано вставать, — отвечает она, зевая. — Ведёшь себя так, словно никогда не видел девушку в пижаме.

— Потому что не видел, — говорит Зик и садится рядом с ней на край кровати.

Снимаю скомканный свитер со стула у письменного стола, складываю, кладу на стол. В основном делаю это, чтобы рассмешить его, и он смеётся.

Должно быть, понимают, что пришёл не просто так, но не спрашивают. Просто ждут, пока соберусь с мыслями, пока попытаюсь понять, как начать разговор, которого избегал два года.

— Вы никогда не спрашивали моего настоящего имени, — говорю им.

Улыбка Зика чуть смягчается.

Шона говорит:

— Потому что уже знаем.

Смотрю на руки.

— Никогда не говорили.

— Незачем. — Зик пожимает плечами. — Если не хочешь быть сыном Маркуса Итона, Фор, значит, есть веская причина. И я, в общем, считаю, ты вправе быть тем, кем хочешь.

Почему-то от этого сжимается горло.

— Что происходит? — тихо спрашивает Шона.

— Мне пора уходить. В смысле… насовсем.

— Это из-за Эрика?

— Да. И нет, — говорю я. — Мама жива. Сказала мне после того, как выбрал Бесстрашие. Она жива, она важна для бесфракционников и пригласила присоединиться к ней, если в Бесстрашии когда-нибудь станет плохо. А Эрик скоро сделает так, что в Бесстрашии мне будет очень плохо.

Редко вижу Зика без улыбки. Может, поэтому наша дружба кажется странной. А может, совершенно естественно тянуться к людям, которые умеют то, чего не умеешь сам. Например, плыть по жизни, позволяя доброте мира поддерживать себя.

Но теперь он встревожен.

— Вот как ты встретил ту девушку. Через бесфракционников. Через мать.

Киваю.

— И ты мог видеться с ней, хотя сам во фракции, а она нет, — говорит Шона, приподняв бровь. — Значит, и мы сможем с тобой видеться.

— Если захотите. Если для вас не проблема, что я стану бесфракционником.

Она фыркает.

— Думал, станет проблемой?

Не знаю, как ответить. Потому что да, думал, что может стать проблемой. Всю жизнь слышим, что бесфракционники — нравственно несостоятельные люди, обуза для системы. Всю жизнь пытаемся ими не стать.

И больше того, пожалуй, мне трудно поверить, что люди и вправду хотят быть рядом со мной, даже если это нелегко.

Зик выглядит немного грустным.

— Делай, что должен, Фор. Нас не потеряешь.

— Знаю. — Пытаюсь улыбнуться. Не очень выходит. — Ну, теперь знаю.

— Когда найдёшь жильё, зови нас в гости, — говорит Шона. — Принесём специй.

— Нужно начинать понемногу, — говорю я. — А то моя сухарская голова взорвётся.

Шона смеётся. Зик встаёт и жестом велит мне тоже встать. Потом обнимает, подбородок втыкается мне в ключицу. Шона обхватывает нас обоих. Отвечаю на объятие немного неловко и думаю, наступит ли когда-нибудь время, когда такое будет даваться легко. Но хотя бы делаю это.

— Нужно учиться доверять людям, понимаешь? — говорит Зик у моего плеча. — Не всем. Ну хотя бы одному-двум.

— Я доверяю. — Замолкаю, поправляюсь: — Начинаю доверять.

* * *

Отхожу от штаб-квартиры Бесстрашия и вижу его: Эрика, который идёт навстречу, руки в карманах. Должно быть, только сошёл с поезда: выглядит растрёпанным ветром. Останавливается в нескольких футах от меня, ухмыляется.

— Спасибо за твой недавний маленький спектакль, Тобиас, — говорит он. — Теперь понимаю, почему тебе нравится работать в комнате симуляций. В самом деле увлекательная штука.

Постоянно чувствую внутри возможность насилия. Словно зверь живёт прямо под кожей, готовый в любую минуту напасть. Думаю, именно это увидела Натали, назвав меня кошкой со вздыбленной шерстью: этот тлеющий гнев, вспыхивающий внезапно в ответ на что-то.

Я привык его подавлять. Не нравится, что чувствую из-за него, не нравится, что он заставляет делать. Но душу его с тех пор, как Джанин Мэттьюс вчера вошла в комнату симуляций, и больше не могу.

Срываюсь. В ушах ревёт кровь, бросаюсь на него. Хватаю за лацканы, резко поворачиваюсь, наполовину швыряя, наполовину толкая его в стену здания с такой силой, что у меня стучат зубы.

Голова ударяется о кирпич, и на миг по лицу пробегает боль.

Потом кривит губы, и от этого пирсинг в них перекашивается самым неприятным образом.

— Не велишь мне смотреть тебе в глаза, когда с тобой разговариваю? — говорит он.