— Или… — Джанин наклоняется вперёд, пристально смотрит ему в глаза. — Представь, я пойду с этой технологией на шаг дальше. Представь, решу извлечь из тебя что-то существенное. Воспоминания о сестре, например. О том, как выбрал Эрудицию. Всё детство. Могла бы сделать тебя единственным ребёнком в семье, хорошим маленьким солдатиком Отречения или чистым листом, если бы решила, что это в моих интересах. Вот на что способна технология Хранилища памяти.

Страх гудит в груди, словно двигатель. Калеб никогда не думал о человеке так: как о программе, которую можно переписать, если не нравится, как работает. Но не так уж нелепо считать мозг системой сложных цепей: электричество зажигает нейроны, данные устремляются внутрь и наружу с каждым вдохом, с каждым ударом сердца. Так трудно ли тогда думать о человеке как о компьютере — том, что можно запрограммировать, изменить, даже уничтожить, если есть нужные инструменты?

Он судорожно вдыхает.

— Отречение гораздо могущественнее, чем мы могли вообразить, — говорит Джанин. — Возможность контролировать, какую информацию люди знают или не знают, — возможность контролировать разум. Контролировать личности. Контролировать… всё.

Чай всё ещё стоит в заварочном чайнике, нетронутый.

Серые глаза Джанин смотрят в его глаза.

— Это, — говорит она, — слишком большая власть для какой-либо одной группы. Не думаешь?

Глава 49

Фор

Мы с Трис встречаемся в поезде рано утром в четверг. В четвёртом вагоне, том самом, где впервые пересеклись.

Когда встретил её впервые, она ещё не освоилась в поезде. Налетела на меня и посмотрела так, словно разбирала на части и собирала заново.

Теперь садится в вагон с той же лёгкостью, что любой опытный бесстрашный. Разбег на платформе, прыжок точно вовремя, рука крепко держится за ручку, ноги стоят твёрдо.

Теперь взгляд у неё немного ошалелый, словно боится того, что дальше.

— Эвелин согласилась, — говорит Трис. — Нужно встретиться с ней — и, полагаю, с остальными радикалами — в депо за Музеем в три утра. Сказала, познакомит нас со всеми.

Выглядит такой же напуганной, каким чувствую себя я. Глаза широко раскрыты, и на этот раз выглядит ровно на свой возраст. На наш возраст: я ведь только-только перестал расти, только-только рукава футболки стали обтягивать руки; я ещё почти ничто, почти никто.

— Так какой план? — спрашиваю я.

— Оставлю матери записку, чтобы знала, что нужно предупредить Маркуса, — говорит она. — А ты… готовься уйти из Бесстрашия, наверное.

В животе всё переворачивается, хотя принял это решение несколько часов назад, хотя с тех пор принимал его ещё сотню раз.

— Могли бы вместо этого сбежать, — говорит она. — Город огромный, столько пустых мест. Могли бы уйти в одно из них и… — Замолкает, и я прекрасно знаю почему.

Потому что что потом? Что дальше? Город зажат стенами. В стенах установлены ретрансляторы, передающие симуляции страха. И это ещё не считая вооружённых бесстрашных, которые его охраняют. Мы здесь в ловушке.

— Не можем, — говорю я.

— Знаю. — Кладёт руки мне на плечи, встаёт на цыпочки, целует в щёку. — Просто хочу сказать, — говорит у моей челюсти, — что я бы сбежала.

Перебираю пальцами её волосы.

— Я тоже.

Мы одновременно поворачиваем головы, губы встречаются в пространстве между нами. Но приближается остановка Бесстрашия, и мне нужно выйти. Нужно собрать сумку и попрощаться в последний раз, прежде чем окончательно встать на путь, по которому решил идти.

Поэтому отстраняюсь, иду к двери.

— Ещё кое-что, — говорит Трис. — Эвелин сказала: если понадобится тебя убедить, передать, что её «мечта» скоро сбудется. Похоже, имела в виду что-то конкретное.

Хмурюсь.

— Только это и сказала?

Трис кивает.

— Попробую вспомнить.

Если она и отвечает, то на мгновение поздно. Спрыгиваю с поезда, бегу по платформе к лестнице.

* * *

Собирать, в сущности, почти нечего. Одежда. Кое-какие мелочи. Кроме маминого лоскутного одеяла, которое оставляю на кровати, ведь проведу здесь ещё одну ночь, всё помещается в одну сумку; запасные ботинки свисают с лямок на шнурках. Ставлю сумку у изножья кровати, чтобы забрать перед уходом. Но до этого, до сна, нужно сделать ещё кое-что.

Тем вечером обхожу квартиру Зика сзади: не хочу столкнуться с Ханой и получить приглашение на ужин. Никогда толком не понимал, почему после посвящения он не съехал, как все остальные из нашей группы. Когда спрашивал, говорил лишь, что съедет, когда Урия вырастет. Урия — его младший брат, но Зик ему больше, чем просто брат.

Стою на площадке третьего этажа, тянусь к ближайшему окну. Стучу три раза, жду. Он может быть дома, а может и не быть. Придётся подождать и посмотреть.

Окно приоткрывается, его тёмные глаза останавливаются на мне.

— Погоди, впущу тебя.

Через несколько секунд открывается задняя дверь. Зик в старых потрёпанных спортивных штанах и футболке с большой дырой в плечевом шве. Манит меня внутрь, и я прохожу через прачечную со стопками чёрной одежды и сваленной у задней двери старой обувью, покрытой коркой грязи.