Эвелин смотрит на меня, стараюсь не дрогнуть. Где-то под нами тихий шёпот бесфракционников за настольной игрой, стрекот швейной машины Штопальщика, шаги тех, кто только пришёл или уже уходит. Пальцы Эвелин барабанят по перилам, ногти каждый раз щёлкают.

— Что именно ты хочешь сказать? — отрывисто спрашивает она.

— Что если попрошу его уйти ради меня, уйдёт.

Глаза сужаются.

— И ты так в этом уверена.

— Да, уверена, — говорю я. — И сделаю это, если позволишь участвовать в твоих планах, какими бы они ни были. Теперь решать тебе: хочешь вернуть его в свою жизнь или нет?

Снова долгая тишина. Вина пульсирует внутри как второе сердце. Пусть бросила его, пусть лгала, всё равно ненавижу это: превращать её любовь к сыну в оружие против неё самой. Но должна это сделать. Такой должна быть.

— Не думала, что сухарь способен так манипулировать, — говорит она.

— Что ж, — говорю я. — Я не чёртов сухарь.

Удивляюсь, как естественно грубость слетает с языка. Хотя я научилась хорошо играть роли. Прямодушной девушки Искренности, готовой огрызнуться на всякого, кто заговорит свысока. Уверенной эрудитки с лёгким оттенком превосходства. Развязной бесстрашной, которой нечего терять. Все эти костюмы научилась надевать и сбрасывать. Это всего лишь очередной: пронырливая бесфракционница, которая торгуется и заботится лишь о результате.

— Зачем? — спрашивает Эвелин. — И не говори, что просто хочешь избавиться от Маркуса.

Придумай ложь получше, однажды сказал Ботинок. С того дня, как Гретхен вытащила меня из шкафа, когда пыталась шпионить за Лисами, я стала лучше соображать на ходу, но не сказать, что теперь хорошо это умею. Поэтому пытаюсь выбрать какой-то вариант правды.

— Мать сказала тебе, что я ушла из Отречения, потому что не нашла там места. Но ушла потому, что мой собственный отец пытался стереть мне память и не смог. — Решаю не упоминать, что стереть из памяти пытался её. — Поэтому, говоря, что Маркус не заслуживает своей власти, я на самом деле имела в виду всё Отречение. И, думаю, ты согласна.

Рискую, открывая, что иссечение памяти не сработало, — открывая, что я дивергент. Но если чуть обнажу свою уязвимость, может, она тоже покажет свою.

Эвелин смотрит на меня, кажется, долго. Потом холодно говорит:

— Мы называем себя «Болиголов».

Болиголов. Так Слай назвала белые цветы у Музея, которых велела не касаться. Очень ядовитые.

Эвелин отходит от перил.

— Приходи в депо в пятницу. Рано — в три утра. Познакомлю с остальными, — говорит она. — А если нужно будет его убедить, скажи Тобиасу, что моя мечта скоро сбудется.

Уходит по коридору к мастерской Штопальщика, её тёплому свету и деловому гудению. Хотелось бы пойти за ней.

Вместо этого иду одна обратно через Музей; не могу унять дрожь в груди. Не знаю, что дальше. Но я это сделала.

6

Болиголов

Глава 48

Калеб

Сегодня среда — день, который быстро стал любимым днём недели Калеба. По средам он приходит в кабинет Джанин Мэттьюс помогать с тем, что она любит называть «утомительной работой». Сам он редко считает её утомительной. Наоборот, наслаждается возможностью наблюдать за Джанин, прожить рядом с ней хотя бы крошечный кусочек её жизни.

Джанин Мэттьюс, решил он, — самый блестящий человек из всех, кого он встречал. Память безупречна, мышление гибко, а способность удерживать сведения кажется безграничной. Иногда, помогая ей, он едва поспевает за сменой тем. С одним поговорит о какой-нибудь будничной стороне жизни Эрудиции, с другим — об определённом эксперименте с выращенным в лаборатории мясом, потом десять минут обновляет наблюдения по снимкам мозга, затем встречается с Карой обсудить новый переносной ретранслятор сигнала — восхитительную технологию, которая позволила бы пользоваться компьютером любой фракции из любой точки города. Всё это за час.

Он начал помечать разными цветами всё, о чём делает записи. Синим — дела Эрудиции, красным — дела города, зелёным — эксперименты с краткосрочной пользой, фиолетовым — с долгосрочной; и всё ещё находит новые категории.

Но любимое время — когда Джанин заканчивает дела на сегодня. Идёт в личную библиотеку, рядом с лабораторией, заваривает чай — вдоль окон выращивает цветы и травы, сама сушит листья на солнце — и приглашает его посидеть с ней. Обсуждают всё, что он наблюдал за день, и он может задавать сколько угодно вопросов. Иногда она советует, иногда просто делится наблюдениями. Рекомендует, что почитать, чтобы догнать других новичков.

Она добра к нему. Добрее, чем он когда-либо мог вообразить.

И поэтому должен сделать это сейчас.

Когда все её папки и блокноты убраны до завтра, идёт за ней в библиотеку, где она уже хлопочет с электрическим чайником, который она держит подключённым к розетке. Прочищает горло.

— Я… — От волнения едва дышит. Заставляет себя продолжить: — Я должен признаться.