Джанин смотрит через плечо. Заварочный чайник на столешнице, внутри уже ситечко с сушёными листьями. Солнце давно село, но чайник отражает потолочные лампы, словно сверкающий камень.

Как всегда, не выглядит встревоженной. Просто поворачивается к нему и ждёт.

— Я кое-что от вас скрывал, — говорит Калеб. — О чём меня попросила мать… Я этого не сделал! — Торопится добавить последнее. — Но должен был сказать вам, чего она просила.

— Ценю, что ты не стал действовать, — спокойно говорит Джанин. — Но о чём попросила мать, Калеб?

— Сравнить результаты тестов на склонности за последние несколько лет с числом перешедших из Эрудиции, — говорит Калеб. — Не знаю зачем. Передала просьбу через сестру.

Джанин тихо вздыхает. Указывает на стул у окна, где обычно сидит он.

— Садись, Калеб, — говорит она. — Разговор будет трудным, хотя, возможно, не по той причине, что ты думаешь.

Калеб немного дрожит. Словно лишь по краям, как лист на ветру. Усаживается на краешек стула, который привык считать своим, смотрит, как Джанин наливает горячую воду в заварочный чайник, собирает кружки и относит их с чайником на столик между их двумя стульями. Потом садится и смотрит на город внизу. Он следит за её взглядом: идиллический сектор Эрудиции теперь тёмен, но днём полон детей, играющих с биноклями, взрослых на пикниках и за шахматами, подростков, читающих в тени.

А за ним остальной город — беспокойный, разрушенный и теперь такой же чужой ему, как прежде всё за пределами сектора Отречения.

— Я на тебя не сержусь, — говорит Джанин. — От преданности семье трудно избавиться. Как бы мы ни твердили «Фракция важнее крови», мантра — ещё не реальность.

Возможно, впервые он задумывается, откуда Джанин. Кажется, родилась в Эрудиции, поэтому он предполагает, что родители ещё живы, ещё здесь, но о них никогда не слышит. Братьев и сестёр, должно быть, тоже нет. В его сознании она одна, неповторимая, единственная в своём роде.

— Поэтому я откладывала разговор о твоей матери. Не хотела всё усложнять, пока ты не готов. — Теперь смотрит на него серьёзно. — Твоя мать не та, за кого себя выдаёт, Калеб.

Калеб кивает. Уже знает, как и сказал Беатрис в день её прихода в штаб-квартиру Эрудиции. Думает, как часто мать добивалась своего, не показывая, что добивается. И о мелочах тоже: перемене осанки, походки, словах, которые ей не полагалось употреблять. Как змея, которая ещё сбрасывает кожу, она одновременно носила две версии себя.

— Миру Натали Прайор являет образ идеальной жены и матери Отречения, — говорит Джанин. — Но пользуется положением супруги члена совета, чтобы влиять на других. Например, я считаю, именно она побудила твою сестру уйти из Отречения и стать бесфракционницей. Не потому, что так лучше для Беатрис, а потому, что Натали нужны были глаза среди них.

Вспоминает, как спрашивал сестру, почему ушла из Отречения. Просто сделала неправильный выбор и не смогла с этим жить. Только это и ответила, хоть он и настаивал: должно было что-то случиться, чтобы пошла на такой решительный шаг. Так ли трудно поверить, что мать могла её подтолкнуть?

— Она также участвовала в сокрытии самых тревожных сообщений, поступивших из Отречения, — говорит Джанин всё тем же серьёзным тоном. — О Хранилище памяти. Ты видел какие-нибудь?

Калеб хмурится.

— О том, что стражи стены Бесстрашия выходят из Хранилища с потерей памяти?

— Именно, — говорит Джанин. — Твоя прежняя фракция всегда скрывала, что именно происходит в Хранилище памяти. Утверждают, оно лишь хранит воспоминания, важные для истории города. Ведёт запись того, что происходит во всех фракциях. И мы им доверяем, правда? Люди из всех фракций, выбранные, на первый взгляд, случайно, каждый месяц приходят в Хранилище поделиться воспоминаниями.

Она склоняет голову.

— Но ни один компьютер фракции не создан для чего-то одного. Так что, если их Хранилище способно хранить воспоминание, — говорит она, — у него должны быть и другие функции, Калеб. Пока не пошли сообщения о провалах в памяти, мы не были уверены, какие именно. Но теперь мне, кажется, ясно, для чего создано Хранилище памяти.

У него сжимается горло.

— Вы хотите сказать, чтобы стирать воспоминания.

Джанин кивает.

— Представь, что в жизни пережил тяжёлое испытание. Потерю, травму или непосильную задачу, — говорит Джанин. — Представь, что случилось бы, сотри я это из памяти. Ты всё ещё чувствовал бы это, но не знал, с чем связано ощущение. Не мог бы объяснить, почему чувствуешь то, что чувствуешь. Представь, что это с тобой сделало бы.

Калеб воображает чувство без объяснения, разум, который ищет смысл там, где его нет. Как разорванная цепь, через которую бежит электричество, не имея выхода, энергия без направления.