Резко отрывает рот от моего, шумно дышит. На миг пугаюсь, что сделала больно или что остановится. Но просто целует горло, зубами легко царапает кожу. Руки покрываются мурашками, тело наполняет отчаянная потребность. Неловко нащупываю край его футболки, просовываю под неё руки.

Издаёт низкий, отчаянный звук, который проходит по мне как электричество.

Боже, — только и думаю, касаясь тёплой, упругой кожи. Чувствуя, как движется его тело. Никогда никого так не касалась, никогда по-настоящему не хотела, но жажду его кожи, жажду ощущать его. Тяну футболку вверх; он лишь на миг отстраняется, чтобы снять её через голову.

Его губы на моих, под пальцами чувствую колотящееся сердце: кажется, это действует на него так же, как на меня. Но когда руки скользят по голым плечам, нетерпение уступает любопытству. Отстраняюсь, смотрю на него сверху.

На боку, поверх рёбер, татуировка. Провожу по ней пальцами: снова пламя, кажется, но не то стилизованное, что на спине. Эти языки огня реалистичнее, тщательнее прорисованы. Поднимаю на него глаза.

— Первая татуировка, — говорит он.

— С особым смыслом?

— Набил здесь, потому что знал: будет больно, — говорит, накрывая мою ладонь своей и прижимая пальцы к рёбрам. Смеётся без веселья. — Это ведь ненормально, да? Хотеть боли, которую можешь контролировать, вместо, не знаю… отсутствия боли?

— Ты нормальный, — говорю я.

Снова целую, теперь медленно, осторожно.

— А теперь все узнают, — говорит он и склоняет голову мне на плечо.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня ко мне приходила Джанин Мэттьюс. — Рука судорожно сжимается на моей, всё ещё прижатой к пламени на его боку. — Под предлогом обновления компьютера. Но, думаю, настоящей причиной могла быть проверка. Посмотреть, как я прохожу симуляцию страха.

Мне холодно.

— Какую? — спрашиваю.

Поднимает взгляд, лицо ничего не выражает.

— Ты знаешь какую.

Вспоминаю, как подняла руку, чтобы перехватить ремень, и становится ещё холоднее.

Отстраняется и снова надевает футболку. Но от меня не отходит.

— А теперь, — говорит он, с трудом сглатывая. — Теперь она опубликует доклад с именами, раз получила подтверждение настоящего скандала в Отречении. А Эрик, который шантажом держит меня в узде с тех пор, как выяснил, кто я на самом деле, расскажет бесстрашным, что в докладе речь обо мне.

Смотрит на свои ноги. Спрыгиваю со стопки матов, встаю перед ним. Ботинки у нас одинаковые — цвет, отверстия для шнурков, та же шнуровка вдоль ранта, — только размеры разные.

— Может, всё будет не так плохо, как думаешь, — говорю я.

Он хмуро поднимает на меня глаза, и я добавляю:

— Просто думаю, стыдиться должен он, а не ты.

Едва произнеся, слышу, как наивно это звучит. Хорошо было бы, если бы насмешкам подвергались не те, кто пережил насилие и жестокость, а те, кто их совершал. Но мир работает иначе. Всегда есть люди, которые видят в чужом страдании возможность, и всегда будут.

— Я выбрал это место как убежище, — говорит он, тёмные глаза горят. — А убежища больше нет.

Не знаю, что сказать. Мне не приходилось так искать безопасность. По-настоящему не понимаю, что это место для него значит. Не могу понять.

Поэтому обнимаю его и не говорю ничего.

* * *

Выходим из штаб-квартиры Бесстрашия задним путём. Широкий туннель уводит от Ямы вверх по склону и заканчивается зияющей дырой в потолке… под которой натянута сетка.

— Здесь твои новички впервые попадают в Бесстрашие? — спрашиваю. — Кристина рассказывала.

Кивает, проходит под сетку. Висит высоко над головой, чтобы снизу было достаточно места ловить падающих новичков. Но когда запрокидывает голову, лунный свет проходит сквозь верёвки и ложится на лицо пересекающимися тенями.

— Я прыгнул последним, — говорит он.

Смотрю на здание высоко над нами, на надземные рельсы вдоль крыши. Странное устройство: высота путей, близость крыши — всё словно сделано лишь в угоду вкусам Бесстрашия, а не ради практичности. Может, так и было.

— Ты не знал, что внизу? — спрашиваю я.

— Нет. — Странно смотрит на меня. Обдумывает что-то.

— А что показал твой тест на склонности? — спрашиваю, вдруг понимая, что не знаю ответа. — Бесстрашие?

— Нет, отец довольно тщательно меня подготовил, — говорит Тобиас, засовывая руки в карманы. — Сказал, знает, что со мной что-то не так, и объяснил все решения, которые нужно принять, чтобы получить правильный результат. То есть Отречение, разумеется.

— Значит, понятия не имеешь, что тест показал бы на самом деле.

— А твой что показал? — спрашивает он.

— Тори запуталась, — отвечаю я. — Сказала, может, Отречение, может, Бесстрашие, может, Эрудиция.

— Искренности нет?

Закатываю глаза, он чуть смеётся. Но в глазах всё ещё странное выражение.

— А если бы я ушёл? — говорит он.