Хватает скульптуру, подносит к свету. Маленькая, хрупкая вещица. Мать раздобыла её, когда что-то отвозила в Дружелюбие. Сказала, там есть огромные печи, в них разогревают стекло, чтобы выдувать новые формы. Могут сделать его волнистым, как вода. Привезла мне эту, потому что понравилось, как твёрдое выглядит жидким: нечто невозможное, фокус.

— Что это?

Теперь голос ещё тише. Хотя знаю, что будет дальше, и знаю, что пережил это, всё равно не могу перестать дрожать.

— Мама подарила.

— Понятно. — Вертит в руках, перекладывает из одной в другую. — И каково её назначение?

— Назначение?

— Да, назначение, — рычит он. — Потому что мой сын знает: в этой фракции мы ценим лишь то, что можем использовать на благо общества. Мой сын не стал бы потакать себе такими пустяками. Мой сын не стал бы держать вещь, предназначенную только для собственного удовольствия!

Вздрагиваю.

— Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! — кричит он, и я заставляю себя поднять взгляд.

Поворачивается и с такой силой швыряет стеклянную скульптуру в стену, что она разлетается на осколки. Синие кусочки стекла брызжут по комнате, впиваются в руку, в щёку. Усыпают одеяло, комод, пол.

Последнего подарка матери больше нет.

Она жива, говорю себе. Это уже случилось.

— Своим эгоизмом ты отравляешь себя — и этот дом. — Хватает за руку, болезненно выворачивает в сторону. Потом поднимает свободную ладонь, словно собирается ударить наотмашь.

— Лицо, папа! — вскрикиваю я, и он останавливается с поднятой рукой.

Жмусь к комоду, съёживаюсь, дрожу. Руки онемели. Лицо онемело.

Старается не оставлять синяков там, где их кто-нибудь увидит.

Неровно вздыхает и говорит:

— За то, что ты мне лжёшь, должны быть последствия, Тобиас.

Знаю шаги этого танца. Пойдёт за ремнём. Будет медлить, чтобы я как можно дольше стоял здесь в ужасе. Потом сделает больно и скажет, что для моего же блага.

Поворачиваюсь лицом к комоду. Снимаю через голову рубашку. И жду.

Этот вариант симуляции всегда заканчивается до первого удара. Боюсь не боли, а всего, что перед ней. Унижения, неизвестности и осознания, что отец меня не любит, не может любить.

И всё же ещё несколько секунд стою с закрытыми глазами, собираясь с силами. Дрожу, и от мысли, что придётся в таком состоянии смотреть на Эрика, хочется, чтобы меня вырвало.

Глубоко вдыхаю и открываю глаза. Симуляция закончилась.

Все смотрят на меня, но я смотрю только на Джанин Мэттьюс. Обычно в её глазах нет чувств, а сейчас блестит что-то похожее на голод.

Интересно, знала ли, что, придя сюда, в любом случае выиграет. Либо получит доказательство нравственной порочности Отречения, разложенное перед ней в моём ландшафте страха, либо доказательство, что я дивергент. Как ни крути, именно этого и ждала.

— Это было воспоминание, не так ли? — спрашивает она.

Киваю.

— И в этом воспоминании вы вели себя точно так же, как в прошлом, — говорит она. — Полагаю, чтобы разорвать этот шаблон, человек должен значительно измениться, прежде чем сможет принимать в своём воспоминании другие решения. Если, конечно, не осознаёт происходящего во время симуляции. — Поднимает бровь. — А вы, разумеется, не осознаёте.

— Разумеется, нет, — говорю я. — Это невозможно.

Горло сжалось. Отчаянно хочу сбежать. Но не могу.

— Нет, разумеется, — задумчиво повторяет она. — Теперь вы гораздо крупнее. Старше. Обучены бою. Если бы вы управляли своей реакцией на это воспоминание, вели бы себя иначе.

Краем глаза вижу, что Эрик улыбается.

— Спасибо… господин Итон, — говорит Джанин. — На этом всё.

Глава 46

Трис

Главный зал Музея по ночам бывает красивым. Обычно никто не утруждается тем, чтобы принести с крыши заряженные солнцем лампы и осветить его, но сегодня принесли, и просторный зал полон тёплого свечения. Здесь можно зажигать свет без опаски: со всех сторон стены, а окна только в потолке. Как светлячок, пойманный в сложенные чашечкой ладони.

Большинство Лис на заданиях: в темноте всегда передвигаться безопаснее. Но на втором этаже несколько человек тихо музицируют. Пробую различить звуки, как учила Рори. Флейта. Скрипка — нет, виолончель. Поднимаю глаза и вижу, что на виолончели играет Ботинок. Подмигивает мне.

Моё посвящение, если можно его так назвать, не имеет официального конца. Но чувствую, что подходит к завершению: с каждым днём всё меньше людей зовут «Недотрогой», настороженная неприязнь, которую многие, казалось, ко мне испытывали, смягчается. Полагаю, на дружбу со старшими Лисами потребуется время, но у меня уже есть свои друзья.

Мне было бы жаль покидать покой этого места, если бы не шла встретиться с Тобиасом. Но я иду к нему. Поэтому тороплюсь через вестибюль, а снаружи бегу к платформе.