Этот ответ, похоже, Джанин не впечатляет. Но взгляд задерживается на мне. Рядом с ней Калеб закончил печатать. От его прикосновения пламя застывает на месте. Судя по реакции, этого он и ожидал.

— У вас, должно быть, исключительно стойкий разум, господин… — говорит Джанин.

— Меня зовут Фор. Имя, которое было у меня до Бесстрашия, не имеет значения.

Получилось чуть резче, чем хотел бы с ней говорить, но настоящего имени я ей тоже не дам. Надеюсь, спишет нежелание на бесстрашную дерзость.

— Ваша преданность фракции достойна восхищения, — говорит она. — Фор. Откуда это прозвище?

— Столько страхов в моём ландшафте страха.

— Впечатляет. — Джанин улыбается. Искусственное пламя снова начинает колыхаться и двигаться, и она добавляет: — Значит, вам и придётся проверить наше обновление системы.

Слишком поздно понимаю, во что угодил. Не могу проходить симуляцию страха перед этими людьми. Во-первых, я дивергент, и скрыть это нелегко.

Во-вторых, вероятность появления Маркуса — двадцать пять процентов.

— О, я бы предпочёл не делать этого, — говорю я.

— Думаю, когда представитель фракции обращается к тебе с просьбой, Фор… — говорит Эрик, — следует считать её приказом.

Смотрю на него, потом снова на Джанин. Оба совершенно неподвижны. Молчат.

Это, должно быть, с самого начала и было их планом. Загнать меня здесь в ловушку, как-нибудь вынудить пройти для них симуляцию страха. Когда Джанин Мэттьюс — или кто бы ни выдавал себя за неё в системе — открывала записи Ала, открыла и мои.

С трудом сглатываю и киваю. Джанин опускает руку в пламя.

— Тогда посмотрим, сработало ли обновление системы, — говорит она, и я чувствую кислый привкус в горле.

Вхожу в комнату симуляций, своё извращённое убежище, словно иду на виселицу. Джанин Мэттьюс устраивается на каменной скамье, где обычно сижу я, но Эрик, Кара и Калеб остаются стоять рядом. Макс остаётся в предбаннике; полагаю, оценивать обновление ему неинтересно.

Стою посреди комнаты и молюсь. Иногда делаю это. Может, привычка из Отречения, от которой не могу избавиться, а может, просто нужно верить, что где-то есть нечто большее, чем всё это. Но сейчас посылаю молитву кому бы то ни было, кто, возможно, слушает. Пожалуйста, только не Маркус. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Открываю глаза — лежу в своей детской кровати.

Вот что получаю за надежду.

Симуляции страха обычно не бывают воспоминаниями, даже у людей, прошедших через ад. Но время от времени воспоминание застревает в подсознании, словно яблочная кожура между зубами. Тогда человек обычно делает то же, что сделал в воспоминании, снова и снова, сколько бы раз ни проходил симуляцию. Я наблюдал, как люди возвращаются опять и опять, пытаясь изменить прошлое. Иногда со временем им удаётся.

Но с тех пор, как это случилось со мной, прошло не так много времени.

На матрасе вокруг меня — мои маленькие грехи. Всякая всячина, которую находил в городе, сокровища, которые хотел сохранить. Куски материнских плат, старый ключ, предметное стекло микроскопа, на котором, кажется, кусочек лука. Засохший цветок с похорон матери. Деревянная фигурка собаки.

Слышу шаги Маркуса в коридоре. Стучать в дверь не станет: никогда не стучит. Просто откроет.

Единственное, что могу сделать, чтобы убедить Джанин, Эрика и остальных, что я не дивергент, — пережить это воспоминание в точности так, как всё случилось.

Ужас так густ, что я им давлюсь.

Поспешно собираю все предметы в сундук, который подарила мать, тот, что запирается. Отцу сказала, что он просто для запасных одеял, когда тот возразил против вещи, которую считал излишней. Но он был для меня, чтобы хоть что-то у меня было своё.

Запираю сундук, задвигаю под кровать. Собираюсь убрать стул, зажатый под дверной ручкой, и вспоминаю стеклянную синюю скульптуру, которую мать подарила перед смертью. Бросаюсь за ней, прячу под подушку.

Он поворачивает ручку как раз тогда, когда я вытаскиваю из-под неё стул. Открыв дверь, сразу смотрит на стул в моих руках.

— Ты пытался меня не впустить, — говорит он.

— Нет, сэр.

— Я не растил тебя лжецом. — Голос такой спокойный. Но меня не обмануть. Не после стольких лет. — Почему ты хотел меня не впустить?

— Я… — Давлюсь этим словом. Сказать в своё оправдание нечего, поэтому просто ставлю стул на место, под письменный стол. Комната скромная, как и должна быть. Белые стены, голые поверхности. Одно маленькое мутное окно.

— Я задал тебе вопрос.

— Ничего, сэр, — говорю я.

— Снова ложь. — Подходит ближе, я инстинктивно отступаю. В этом воспоминании я меньше его. Худее. Тогда не чувствовал себя таким юным, но теперь это тело кажется юным. Теперь, когда знаю, каково быть выше и сильнее.

Он не тянется ко мне. Вместо этого смотрит на подушку на кровати. На краешек синего стекла, который я не сумел спрятать.