Все стонут. Колин пьёт первым, передаёт Кристине, она корчит ему рожу, потом вливает в рот немного спиртного. Протягивает Рори, та тоже глотает и передаёт мне. Качаю головой.

— Посвящение в Отречении провалить нельзя, — говорю я. — Я сама ушла.

— Боже, забыл, — говорит Колин. — Ладно! На этот раз выкрутилась. Кто следующий?

Рори берёт бутылку и ставит посередине. Задумчиво смотрит на неё, потом говорит:

— Я… била человека по лицу.

— К концу я буду пьяная, да? — ворчит Кристина, забирая у Рори бутылку.

— Кого ты ударила? — спрашивает Колин, смеясь.

— И сколько раз? — спрашиваю я.

— Такого мерзкого парня, что не смею произнести его имя, а то призову из ада, — говорит Рори. — И я… не знаю, сколько раз его ударила. Как-то сбилась со счёта.

— Подумай, не трудно ли тебе справляться с гневом, — говорит Колин.

— А что он тебе сделал? — спрашивает впечатлённая Кристина. — Тот парень, которого ты ударила.

— Приятно, что ты сразу решила: заслужил. Спасибо, Кристина, — говорит Рори, сердито глядя на Колина. — Этот раздутый мешок дерьма был парнем моей сестры. Изменил ей — уже довольно плохо, — а потом стал рассказывать о ней людям в школе. Что ей нравилось делать, понимаете. — Рот Рори кривится в презрительной усмешке. — На третий день посвящения он отпустил замечание, и я просто… сорвалась. Из плюсов: почти уверена, некоторые вещи, о которых рассказывал, ему теперь не по силам. Из минусов: моя жизнь была разрушена.

Она пьёт из бутылки.

— Всё равно не стоило выбирать Дружелюбие, — говорит она. — Я явно не для него.

— А почему выбрала? — спрашиваю.

— Без обид, но остальные ваши фракции казались кошмаром, — говорит она. — То есть вместо того, чтобы собирать яблоки и музицировать, можно быть избитой до полусмерти… — Показывает на Кристину.

— Тихо провести всю жизнь за вышиванием… — Показывает на меня.

— Или тягаться с другими самодовольными засранцами в том, кто больше знает о какой-нибудь малоизвестной штуке? — Показывает на Колина. — А Искренность? Даже не начинайте. Тайны не дают нам возненавидеть друг друга.

— В Эрудиции не так плохо, — говорит Колин.

Беру бутылку за горлышко.

— Я… узнала, откуда берутся дети, из книги.

— Боже, правда? — спрашивает Рори. — Из какой?

Отпиваю совсем немного. Вкус жара, клея и чуть-чуть яблок. Когда глотаю, горло горит, но не так плохо, как ожидала.

— Брат украл её из школьной библиотеки, мы читали вместе, — говорю я. — Поверьте, поняли, насколько плоха эта идея, уже когда было поздно отступать. Не знаю, когда в Отречении об этом узнают, но точно не в десять лет, из учебника.

Колин берёт у меня бутылку и пьёт. Приподнимаю брови, глядя на него.

— Отец преподаёт основы здоровья, — говорит он. — По всему дому лежали всевозможные материалы, а я был любопытным ребёнком.

— В обоих смыслах слова «любопытный», — говорит Рори.

Кристина хватает бутылку за горлышко и объявляет:

— Я… целовалась с парнем из Бесстрашия.

Пьёт. Жар бросается мне в щёки. Прежде чем остальные заметят и начнут дразнить за румянец, вздыхаю и тянусь за бутылкой.

Все смотрят на меня.

— Эм, — говорит Рори. — Что?

— Кто? — спрашивает Кристина. Потом пауза. — Подожди. Не может быть.

Забираю у неё бутылку и снова отпиваю. На этот раз к жжению готова.

— Не может быть, — повторяет Кристина. — Фор?

— Фор? Твой бывший инструктор Фор? — спрашивает Колин. — Который выхватил оружие прямо из рук Джоув, этот Фор?

— Можно и не так сильно удивляться, — говорю я.

Кристина говорит:

— Ну, он жуткий.

— И красивый, — говорит Колин. — Но от красоты ещё страшнее.

Думаю о том, как Тобиас забирал оружие, умелый и уверенный. О Тобиасе в тату-салоне, чёрной краске, резко выделяющейся на коже. О Тобиасе, который одной рукой приподнял меня, чтобы поцеловать сильнее.

Вдруг становится тепло, несмотря на остывающий воздух.

Если он и жуткий, то в самом лучшем смысле.

— Настолько хорошо, да? — спрашивает Рори.

Не отвечаю. Думаю о том, что мать шепнула мне на ухо перед уходом из её квартиры. Он мне нравится. Он тебя знает.

Колин смеётся и объявляет игру оконченной. А Кристина мягко улыбается мне.

* * *

После ужина поднимаемся по лестнице на крышу.

Стоим у самого края, и я снова думаю о нём: о том, как раз за разом встречается со страхами на этом самом здании. Как ни стараюсь, не могу вызвать в себе тот ужас, который чувствует он. Всё, что чувствую я, с заходящим солнцем за спиной и целым городом передо мной, — изумление.