Всё это теперь моё. Рори однажды сказала о Лисах: они свободны, город принадлежит им. Но это верно для всех бесфракционников. Если город — шведский стол, на котором поданы прекрасные места, бесфракционники всё возвращаются за добавкой. Фракции сидят в своих секторах, в штаб-квартирах, поглощённые маленькими собственными мирами. А мы идём куда захотим. Знаем, как всё работает.

Мы, думаю я. Хотела принадлежать Бесстрашию, ещё не зная толком, что это значит. Потом хотела принадлежать Отречению — так сильно, что убедила себя: могу быть тем, кем не являюсь. Но сейчас, когда ветер пляшет по коже, понимаю: ни одной части себя не отдала. Я целиком остаюсь собой, я свободна, я здесь своя, потому что сама создала себе место, вместо того чтобы ждать, пока кто-то меня впустит.

И, возможно, пришла в Гнездовье со скрытыми целями. Но с тех пор поняла: не все бесфракционники — радикалы. Не все хотят всё сжечь. Некоторые просто хотят жить своей жизнью, отдельно от людей, которые сказали, что они не справились.

И я одна из них. Неважно, что привело меня сюда и что сделаю дальше, теперь я среди своих.

Кристина стоит рядом. Когда ветер стихает, а свет розовеет, берёт меня за руку и сжимает её.

— Я не рада тому, что со мной случилось, — говорит она. — Но рада, что мы встретились.

Сжимаю её руку в ответ.

— Я тоже.

Глава 44

Фор

Голова раскалывается. После встречи с Натали Прайор я почти не сплю. Чувствую себя двумя людьми, которые борются за место в одном теле. Один без конца думает о Трис. Что делает. О чём думает. Каково было бы к ней прикоснуться.

Другой — сжатая пружина, хрупкое, легковоспламеняющееся вещество. Он очень старательно не смотрит на Эрика с другого конца столовой. Не наблюдает за Эдвардом и Уиллом — последними оставшимися новичками из Эрудиции — в тренировочном зале. Просто чего-то ждёт. Озарения, которое подскажет, что надвигается.

Просто ждёт.

Я стою в столовой в очереди за супом, когда Эрик ставит поднос рядом с моим.

Нет причин, чтобы кто-то вроде Эрика меня пугал. Он ниже, и, хоть слабым его никто не назовёт, он ещё и худощавее. Во время посвящения я победил его в драке и почти уверен, что при необходимости повторю: теперь я дерусь лучше, чем прежде, а Эрик редко бывает в тренировочном зале. Но рядом с ним всегда хочется сбежать.

— Несколько дней собирался с тобой поговорить, — говорит Эрик.

Беру половник из супницы, наливаю в миску. Сегодня простая овощная похлёбка: помидоры, горох, картофель в бульоне с травами. Как и во многую еду Бесстрашия, в неё, вероятно, подмешали белок из лаборатории: бульон гуще, чем должен быть, а суп, который подают на обед, всегда сытный.

Впервые понимаю, насколько мы, должно быть, зависим от Эрудиции, не только Бесстрашие — весь город. Наша еда, ткань, техника. Если они по какой-нибудь причине решат нас отрезать, нам конец.

— Да? — спрашиваю. — О чём?

— Разумеется, узнать, как поживают твои новички, — говорит Эрик. — За месяц у тебя какое-то нападение с ножом и самоубийство. Ещё каких-нибудь бед ждать?

Стискиваю зубы, но спорить не могу. Эта группа — сплошное бедствие, и нравится мне или нет, отвечаю за них я. Поэтому их беды, как он выражается, плохо говорят обо мне.

— Им тяжело, — говорю я. — Но всё нормально. Может, в следующем году смягчишь самые жёсткие правила, чтобы твои новички не были так готовы взорваться.

Эрик вздыхает. Передвигаем подносы вдоль стойки, каждый берёт большой кусок хлеба из кучи перед нами. Надеюсь, разговор закончен, но он идёт за мной к столу, ставит поднос напротив моего. К счастью, не садится.

— Кажется, мы уже это обсуждали, — говорит он.

— Потому что обсуждали.

— Ладно, тогда зайду иначе. — Он наклоняется, опираясь на руки, нависает надо мной. — Я за тобой приглядывал. Знаю, ты исчезаешь. Куда — вроде никто не знает. Вот я и думаю… должен ли такой невнимательный человек отвечать за наших новичков? Человек, который ведёт себя так… непредсказуемо?

Эрик отлично вписался в Бесстрашие. Всё благодаря пирсингу. Пирсинг многое за него делает, почти не замечаешь, что за блестящим металлом на лице и бахвальством, сочащимся ядом Бесстрашия, он просто следит за всем. За всеми.

За мной.

Не рассказал матери Трис, что Джанин и Эрик открывали мои записи, что, скорее всего, подозревают во мне дивергента. Но если нужно было подтверждение, что Эрик слишком внимательно за мной следит, — вот оно.

Лицо горит, но не хочу, чтобы он видел мою неловкость. Откусываю хлеб, смотрю на него снизу вверх, не спеша жую.

— Забавно, — говорю я. — Ты ведь тоже исчезаешь, да?

— Не знаю, о чём ты.

— Нет? То есть на днях в штаб-квартире Эрудиции был не ты? Тебя, знаешь ли, нетрудно опознать. Если не хочешь, чтобы замечали, лучше такие вещи делать потише.

Тёмные глаза холодны.

— Понятно, — говорит он. — Ты поговорил с той девушкой. Которая сказала, что она просто юная бесстрашная, скучающая по брату. — Демонстративно оглядывает столовую. — Что-то не вижу её здесь. А ты?

Пожимаю плечами.

— Не все едят в одно время, как ты, уверен, знаешь.

— Значит, открою список членов фракции и найду её? — говорит Эрик. — Как её зовут?