Я так и думал. Зачем ещё Трис настаивать на понедельнике вечером, когда отец занят на заседании совета?

— Я сама решила уйти, — продолжает Трис. — Хотела узнать, почему бесфракционники напали на Церемонию выбора и что собираются делать дальше. А единственным человеком, о чьём участии я знала, была Эвелин. Так что…

Она смотрит на меня снизу вверх, приподняв бровь, и я подавляю смешок.

— Так что ты попробовала с ней сблизиться, — говорю я.

— Мама знала, как с ней связаться, попросила за мной присмотреть. Но я доверяю Эвелин не больше, чем ты. Хотела тебе сказать, только не могла рискнуть. Пока не стала увереннее.

Какое-то время стоим так, оба смотрим на проплывающий город. Луна сегодня скрыта облаками, слышу рокот — возможно, скоро дождь. Здания становятся меньше, потом снова вырастают, и она кивает мне. Пора сходить.

Странно идти по улицам сектора Отречения, словно это сцена из чужой жизни. Она знает их даже лучше меня: ведёт через переулки, огибает штаб-квартиру Отречения, чтобы не рисковать и ни с кем не столкнуться.

Приводит к корпусу А, сначала велит заглянуть в высокое окно и убедиться, что в вестибюле никого нет, потом проскальзывает внутрь и идёт прямо к лестнице.

— Десятый этаж, — говорит она. — Прости.

Лестница плохо освещена, пахнет старой шваброй, но чисто и пусто. Из окон на каждой площадке виден соседний дом — корпус Б, где живут все не состоящие в браке члены Отречения: мужчины на одной стороне, женщины на другой. Он похож на корпус А.

К десятому этажу мы оба запыхались, куртку я несу в руках. По пути к квартире думаю надеть её: хочется проявить уважение. Но и злит само желание сделать себя приемлемее для Отречения. В конце концов так и не надеваю.

Трис стучит в дверь 10E. Та сразу открывается.

По ту сторону стоит женщина. Волосы темнее, чем у Трис, аккуратно убраны назад. Серый свитер поверх длинной серой юбки. Но, обнимая Трис, она смотрит на меня через её плечо, и в глазах неожиданная острота.

Натали Прайор, разумеется.

— Мам, это… — начинает Трис.

— Знаю, кто он, — мягко говорит Натали. — Заходите.

Квартира тускло освещена. Пахнет свежим хлебом. Полы — обычные, скрипучие, из желтоватого дерева, как часто бывает в старых домах. В гостиной, на журнальном столике — клубок пряжи и недовязанный шарф, словно мы застали Натали за вязанием. Но ведёт она нас на кухню.

Несколько секунд просто разглядывает меня. Чувствую, как взгляд прожигает насквозь. Цепляется за мелочи: татуировку, выглядывающую над воротом футболки, голые руки, ботинки. Потом она улыбается.

— Ты вырос, — говорит она.

Не знаю, что ответить. Имя её было мне знакомо, лицо тоже, но никаких конкретных воспоминаний о Натали Прайор у меня нет. Наверное, потому, что отец не позволял мне подолгу общаться с другими членами фракции. Не знаю, что он обо мне рассказывал, но, кажется, давал понять, что я застенчив, меня легко вывести из равновесия. Что, держа меня в стороне от них, он как раз хорошо обо мне заботится.

— Чаю хотите? — спрашивает она, переводя взгляд с меня на Трис.

Думаю, этот обряд успокаивает всех нас: предложение снимает напряжение, мы с Трис садимся за кухонный стол, пока Натали хлопочет у плиты.

— У нас час, — говорит она, наполняя чайник и ставя греться на плиту. — Дочь говорит, что тебе можно доверять, господин Итон.

Я чуть морщусь.

— Если можно, просто Фор, — говорю я. — Буду признателен.

Она насыпает заварку в большое ситечко, но останавливается и задумчиво смотрит на меня.

— Конечно. Фор.

Кухня маленькая и тёплая. Опрятная, всё спрятано за белыми дверцами шкафов. Облицованные плиткой столешницы отмыты дочиста. Воплощение простоты: две кастрюли, маленькая и большая. Две сковороды на крючках над плитой. Бери только то, что нужно, — девиз Отречения, который я сам того не замечая ношу в себе, и эта кухня ему тоже следует. Единственное украшение — простая вышивка серой нитью на стене: Другие прежде меня.

Снова сосредотачиваюсь на Натали.

— Не знаю, что для вас значит «можно доверять», — говорю я. — Я не предан слепо своей фракции, если вас это интересует.

— Нет? — Она смотрит многозначительно и цепляет ситечко за край стеклянного заварочного чайника, который достала из шкафа вместе с тремя стеклянными чашками без ручек. — Потому и пламя Бесстрашия на коже вытатуировал?

Трис открывает рот, чтобы возразить, но я уже отвечаю.

— Под ним у меня символы всех остальных фракций, — говорю я. — Ваша дочь может подтвердить.

Брови Натали удивлённо взлетают, и лишь мгновение спустя я понимаю, что сейчас дал понять.

— Вот как? И при каких же обстоятельствах моя дочь видела тебя раздетым?

— Не при таких, — говорит Трис, щёки ярко-красные.

Какой же я иногда дурак.

— Она случайно встретила меня в тату-салоне, — говорю я. — Только и всего.