И тут кое-что замечаю. Полоску света. Тянусь к ней, провожу пальцами. На ощупь — низ двери.

Если разговорю его, дыхание должно выровняться. Нельзя просто позволить ему и дальше так часто и глубоко дышать: потеряет сознание.

— Где мы? — спрашиваю. — То есть знаю, место ненастоящее. Но откуда это взялось, знаешь?

Немного поднимаю руку по его спине, прижимаю ладонь между лопатками.

— Да, — говорит он. — Не каждая… не каждая семья Отречения считает наказание молчанием достаточным.

Что-то холодное сжимает грудь. Думаю о нашей квартире в корпусе А. Коридор наверху, где были комнаты моей семьи. Лестница вниз, к комнатам семьи Блэк, кухне и гостиной. А в самой середине — маленький стенной шкаф в прихожей.

Тебя запирали в шкафу? — хочется потребовать ответа, но сейчас, кажется, не время для моего возмущения.

— Ладно, — говорю, пытаясь придумать что угодно, что поможет. Ступни немеют, поэтому подаюсь вперёд и встаю на колени, а рука скользит выше, к задней стороне его шеи, закрывая пламя Бесстрашия, которого почти не вижу.

— На посвящении нас учили быть здесь и сейчас, — говорю я так близко, что чувствую исходящее от него тепло. — Сосредоточиться на одном ощущении: как воздух входит в нос или как грудь поднимается и опускается при дыхании.

Протягиваю руку и кладу ему на грудь, прямо на грудину.

— Сосредоточься на моей руке, — говорю. — На том, как она движется, когда дышишь.

— Кажется, в твоей логике изъян, — неуверенно говорит он.

— Да? Какой?

— Твои прикосновения, — говорит он, — меня не успокаивают.

Он подаётся ближе, и я думаю: Сейчас поцелует, — но он просто тянется через моё плечо. Берётся за ручку, которой прежде не было, и толкает. Пространство заливает свет.

Я не двигаюсь. Рука всё ещё на нём, пальцы чуть загнуты поверх ворота футболки. Между нашими лицами всего несколько дюймов, так близко, что вижу едва заметные веснушки на носу.

Его взгляд перемещается за моё плечо, и я отстраняюсь, вспоминая, где мы. Меня это место не пугает, но в нём собраны его худшие кошмары. Нужно сосредоточиться на том, чтобы как можно скорее помочь ему через них пройти.

Мы в пустой комнате. Белые стены, белый стол. Почти кабинет Джанин Мэттьюс, только ещё более зловещий. Эта пустота почему-то угрожает.

Посреди комнаты появляется женщина. У неё нет черт лица, только размытое пятно, словно смотрю сквозь стекло, залитое дождём. Волосы светлые, как мои, одета в серое.

На белом столе перед нами оружие. Такое же, какое видела в своём ландшафте страха: боевое.

— Этот — легче, — говорит он. — Меньше паники.

Никогда не думала о страхе так: у него множество оттенков. Был ужас высоты и паника клаустрофобии, но этот страх менее острый. Более глубокий.

Он берёт оружие. Руки не дрожат. Встаёт в знакомую мне стойку: одна нога впереди, обе руки подняты, локти чуть согнуты. Обещаю себе: выйдя отсюда, попрошу научить меня. Настолько легко у него получается.

Он вдыхает — дрожащий вдох. Выдыхает и стреляет.

Только когда опускает оружие, вижу, чего это стоило: закрывает глаза, чтобы не видеть, как падает женщина, стойка разваливается, словно у него ударом выбили воздух из лёгких.

Тянусь к нему, но сцена уже меняется, оружие и женщина исчезают.

Теперь стоим в знакомом мне месте. Деревянный пол, окрашенный в тёмное, потёртый и неровный. Белые стены. Мы в коридоре — коридоре квартиры Отречения.

Он уже идёт, смотрит на дверь в конце, и, хоть он дивергент, кажется, симуляция захватила его. Её хореография так знакома, что не может не сыграть свою роль.

Открывает дверь и входит в спальню. Она ожидаемо опрятная: широкая двуспальная кровать заправлена с чёткими углами, на тумбочке небольшая стопка книг. Он идёт к крючку возле комода, где висит запасной ремень, и берёт за пряжку.

Мне это не нравится.

— Фор? — зову я. Он не отвечает.

Иду за ним назад по коридору, мимо ванной с серым плиточным полом и без зеркала, мимо шкафа, от которого теперь мутит, к спальне, ближайшей к лестнице.

В ней беспорядок. Кровать заправлена, на письменном столе аккуратная стопка учебников — но повсюду разбросаны предметы: компьютерные детали, битое стекло, старые монеты, одна блестящая серьга, деревянная шкатулка с крышкой, болтающейся на петлях.

Среди всего этого стоит тяжело дышащий Маркус Итон.

Только не тот Маркус Итон, которого я знала. Здесь кажется выше, чем в жизни, плечи шире и сильнее. Поворачивается к нам, лицо в тени, глаза словно тёмные провалы. Рот искривлён оскалом.

Протягивает руку. Фор отдаёт ему ремень.

Нет, нет, нет, думаю я, но не могу сдвинуться, в ужасе глядя, как Фор — высокий, сильный, свирепый Фор — подходит к стулу у письменного стола и упирается в спинку. Предоставляет отцу чистый холст.

Маркус поднимает ремень, и я бросаюсь вперёд прежде, чем успеваю подумать, накрывая Фора своим телом.

— Нет!