Поднимаю на неё взгляд и думаю о словах Ханы. О желании близости без уязвимости. О том, как это невозможно: забота всё равно делает уязвимым. Я держал связь Трис с моей матерью между нами как щит. Но, кажется, держу её на расстоянии не поэтому. Думаю, боюсь: если всё же попробую, если всё же дам ей что-то от себя, страшно, что тогда она узнает обо мне.

Глаза у неё яркие. Их голубизна не успокаивающая, а нездешняя. Они требуют, чтобы я что-то сказал, что-то сделал.

Чем-то рискнул.

— Могу показать, — говорю я.

Перевод выполнен каналом

Глава 41

Трис

Мы снова в комнате симуляций страха, и, кажется, я наконец вижу то, от чего Фор вздрагивает. Он так напряжён, что видны мышцы на челюсти.

— Заключительное испытание посвящения Бесстрашия называется ландшафтом страха, — говорит он. — Это вроде… череды всех твоих глубочайших страхов. У большинства их от двенадцати до двадцати пяти.

Пытаюсь представить. Конвейер ужасов, один за другим: звучит как пытка, но вижу и мудрость в этом. Узнав себя в таких испытаниях, ты действительно узнаешь себя навсегда.

Я этого боюсь. Я этого жажду.

Он продолжает:

— Компьютер симуляций гибче, чем думает большинство. Он не только проводит человека через его собственную симуляцию страха и не только допускает наблюдателя. Может включить наблюдателя в саму симуляцию.

Всё ещё не понимаю, зачем он привёл меня сюда.

— То есть… хочешь пройти через мой ландшафт страха?

— Нет. — Он поднимает на меня взгляд. — Хочу, чтобы ты прошла через мой.

Чувствую пульс в горле. В этом свете его глаза тёмные и бездонные — и уверенные. Он решил. Теперь и мне нужно решиться.

Когда смотрела на наши переплетённые пальцы, вспомнила Юстаса и Мэри, с которыми проходила посвящение в Отречении, за той детской игрой. Просто повод подержаться за руки. Вдруг словно увидела нас двоих, Фора и себя, в сером Отречения, в автобусе. Молчание вынужденное, по обряду посвящения, всё общение — многозначительные взгляды, улыбки, жесты. Это была жизнь, которой я хотела, — точнее, жизнь, которой хотела хотеть. Только она никогда не могла быть моей: ни один из нас не мог её выбрать.

А теперь мы здесь. В тусклой каменной комнате, у самого края чего-то.

— Ладно, — говорю я.

Он запрокидывает голову, словно говорит с богом.

— Проведи нас обоих.

Комната исчезает, на её месте возникает сверкающее множество зданий, в стеклянных окнах отражается солнце. Ветер налетает на меня, то прижимает одежду к телу, то отрывает от него.

Мы высоко, над всем. Должно быть, на крыше Центра. Вдали болото, травы и грязевые пятна неровным лоскутным одеялом. Инстинктивно подхожу ближе к краю, хочется увидеть больше. Потом оглядываюсь на него.

Он застыл, кадык дёргается, когда сглатывает. Через несколько секунд замечаю, как по телу проходит дрожь. Вспоминаю: это один из его худших страхов.

— Как ты с ним справляешься? — спрашиваю и вспоминаю, что это симуляция. Мне не положено знать, что происходит: должна думать, что каким-то образом просто оказалась на крыше этого здания.

Но когда он смотрит на меня, растерянным не кажется.

— Прыгаю вниз, — говорит он.

Не могу дышать. Это опасно. Для тебя и для каждого, кому ты расскажешь. Кроме того единственного разговора с матерью, со дня теста на склонности я одна с этой тайной. Гадаю, что со мной не так, почему во мне всё работает не так, как положено. И вдруг… больше я не одна.

— Ты дивергент, — говорю напряжённым голосом.

— Ты тоже, — отвечает он.

Идёт ко мне, каждый шаг словно через силу, будто сопротивляется приказам кукловода. Встаёт рядом на краю, дрожь страха теперь сотрясает всё тело. Смотрю вниз и, может быть, чувствую что-то похожее — но тело ещё и ликует от высоты.

— Ну, — говорю я. — Тогда давай уже.

Протягиваю руку, как в его квартире. Он берёт её.

Шагаю с края и увлекаю его за собой.

Воздушный поток, ужас от поисков опоры и её отсутствия — всё длится меньше секунды. Я ударяюсь о землю, потом открываю глаза в темноте, всё ещё сжимая его руку.

Он дышит слишком часто. Я слышу.

— А это что? — спрашиваю.

Что-то бьёт в спину, толкая вперёд. Потом что-то сбоку, впереди — ящик замыкается вокруг меня и начинает сжиматься. Остаётся только придвинуться к Фору, прижаться к его боку, пока крышка с грохотом опускается над нами.

Потом всё замирает. Мы в полной темноте. Воздух спёртый. Его громкое, судорожное дыхание у моей щеки. Чувствую, как от каждого вдоха содрогается тело, прижатое к моему. Он дышит слишком часто и глубоко.

— Эй. — Касаюсь его вслепую, чувствую под ладонью выступы позвоночника. Мышцы спины твёрдые, рельефные.

Смотри на людей как на людей, Беатрис, а не как на предметы для любования — так учила наставница Отречения, но теперь понимаю, что она противопоставила вещи, которые друг друга не исключают. Я смотрю на Фора как на человека, беспокоюсь о нём, хочу помочь и вижу, как он прекрасен, чувствую трепет от прикосновения. Могу делать то и другое одновременно.

— Эй, — повторяю. — А с этим как?

— Этот… — По голосу слышно, что едва дышит. — Трудный.