Не знаю, как должен себя вести. Ухаживание в Отречении, по крайней мере, было расписано до мелочей. Узнай, где она помогает добровольно, и тоже предложи помощь. Спроси у родителей, согласятся ли присмотреть за вами во время встречи. Украдкой поцелуй её в какой-то момент, просто чтобы убедиться, что между вами есть искра. Всё осторожно, сдержанно, уважительно. В Отречении рано женятся.

В Бесстрашии ухаживают иначе. Смело и беспечно. У меня никогда толком не получалось: вечно скажу что-нибудь не то. Не то чтобы я часто пытался — не потому, что не замечаю девушек, просто приходится быть осторожным. Как встречаться с кем-то, не называя своего настоящего имени?

Поэтому понятия не имею, как вести себя сейчас. Никаких правил, только инстинкт. Он заставляет меня шагнуть к ней, наклонить голову и поцеловать. Провести пальцами сквозь волосы — мягкие и гладкие. А потом по голой руке, медленно, осторожно.

— Привет, — говорю, отстраняясь.

Она выглядит чуть ошеломлённой.

— Всё нормально? — спрашиваю. Наверное, стоило начать с этого вопроса.

— Да, — говорит она. — Да, пожалуйста, делай так… в общем, когда угодно, Фор.

Улыбаюсь.

— Знаешь, можешь звать меня Тобиасом.

— Правда? — Она чуть склоняет голову. — Я думала, тебе не нравится.

— Я вроде бы тоже так думал, — говорю я. — Но, кажется, приятно будет снова слышать своё имя. Если от тебя.

— Ладно… Тобиас, — говорит она и делает паузу, словно пробует его на вкус.

Чувствую, будто делаю то же самое. Из её уст моё имя звучит иначе, чем из любых других.

И это хорошо.

— А я, чтобы ты знал, предпочитаю, чтобы меня не звали Беатрис, — говорит она уже легче. — Беатрис понятия не имела, как садиться в поезда и сходить с них, и уж точно не стала бы целый день учиться обчищать карманы.

— Да? Продемонстрируешь?

Она смотрит на меня оценивающе.

— Ну, к тебе нужен другой подход.

— Какой?

В глазах огонёк. Она подходит, упирает палец мне в грудину и прижимает к стене вагона. Чуть льнёт ко мне: нога к ноге, живот задевает бедро. Смотрю на её палец у себя на груди, во рту пересыхает.

— Видишь? — говорит она и, отстраняясь, поднимает сложенный листок. Несколько секунд моргаю, глядя на него, прежде чем понимаю: она вытащила его из кармана моей куртки, пока я…

Отвлёкся.

— Любопытный приём, — говорю я, забирая листок из её руки. Одно из старых посланий Эвелин. Следовало уничтожить его сразу, как получил, но… иногда хочется посмотреть на её почерк. Вспомнить, что она и правда жива.

Ей я в этом, конечно, никогда не признаюсь.

— Обычно просто налетаешь на человека и потом рассыпаешься в извинениях, — говорит она, улыбаясь. — Никто не подозревает невзрачную девчонку, с которой столкнулся на тротуаре.

— Невзрачную, значит. — Заправляю ей прядь за ухо. — Я бы описал тебя иначе.

— Значит, только ты так думаешь. — Она пожимает плечами. — Потому и хорошо у меня получается. Притворяться, что я из других фракций. Всё нормально, мне уже всё равно.

— У тебя хорошо получается притворяться, что ты из других фракций, потому что ты наблюдательная, — говорю я. — Уж я-то знаю: на себе испытал, насколько. Очень не по себе становится.

Её улыбка ширится.

— Вот что каждая девушка мечтает о себе услышать. Что от неё становится не по себе.

— Давай иначе скажу. — Наклоняюсь, касаюсь щекой её виска, чтобы говорить у самой кожи. — Ты — пламя. Я — мотылёк.

Она хватает меня за лацканы куртки и целует сильнее прежнего. Ветер врывается в вагон, обвивает нас обоих. Слишком громко, больше ничего не слышу, но, когда прижимается ко мне, чувствую, как вздох отзывается у неё в груди.

Куда бы мы ни ехали, надеюсь, это далеко.

* * *

Но это длится недолго. Особенно когда понимаю, куда мы направляемся.

Поезд набирает скорость в бесфракционном секторе города, где реже останавливается. Я давно не бывал к северу от центра. Ехать можно только в одно место: в Отречение.

— Сегодня заседание совета, — говорю, и улыбка гаснет: понимаю, почему туда, куда мы едем, можно только в понедельник.

Она кивает.

— Лучший день недели, — добавляю скорее для себя, чем для неё. В этот день Маркуса не было дома. — Мама по понедельникам делала блинчики.

— Правда? — Она удивлена. — В Отречении?

— Мы жили одни: он ведь глава совета, — говорю я. — Так что да: по понедельникам вечером, когда он уходил, она делала блинчики. С вареньем, если удавалось раздобыть. А иногда включала музыку на старом радиоприёмнике, который сама починила. Я так и не узнал, куда она его прятала, когда мы не слушали.

Улыбка Трис чуть печальна.

— Звучит хорошо.

— Однажды он вернулся раньше, — говорю я, и горло сжимается, больше ничего сказать не могу. Только качаю головой, а она подвигается ко мне, переплетает пальцы с моими.

— Мы едем к моей матери, — говорит она.