Поднимаю руку, ремень обвивается вокруг неё, боль обжигает кожу.

Сцена исчезает. Мы стоим в комнате симуляций.

Несколько секунд жду нового ужаса. Но ничего не меняется. Стою с Фором спина к спине, чувствую плечами его неровное дыхание, слушаю, как приходит в себя.

Расслабляюсь, опираясь на него. Он расслабляется, опираясь на меня.

— У тебя всего четыре страха, — говорю я.

Он коротко смеётся. Я чувствую это спиной.

— Да, — говорит он.

Кристина не знала, почему его зовут Фором. Кажется, я только что выяснила.

Тихонько смеюсь.

— Ты поразителен.

Он заводит руку назад и цепляется мизинцем за мой.

* * *

После этого выходим из комнаты симуляций. Фор касается пламени, чтобы стереть запись, и по какому-то негласному согласию… идём гулять.

Улица завалена обломками, но пуста. Луна высокая и яркая. В голове тесно от всего, что хочу сказать, но на этот раз мне хорошо и молча. Пусть он заговорит первым.

— Когда Эвелин ушла, он сосредоточился на мне. — Смотрит под ноги. — Она знала, кто он такой, и оставила меня там. Уверен, не думала, что станет настолько плохо, что он зациклится на мне так же, как раньше на ней, но в этом-то и суть. Вообще обо мне не думала.

Он пожимает плечами.

— Думает только о том, что может у него отнять, — говорит он. — Неважно, кто ещё пострадает. Она буквально сожжёт всю систему, лишь бы добраться до него.

Думаю об Эвелин Итон, бежавшей из Отречения глухой ночью, о моей матери рядом, помогавшей ей уйти. Говорили ли о Форе? Собиралась ли Эвелин вернуться за ним? Тревожилась ли мать — или вообще знала, почему Эвелин уходит? Представляю Маркуса пожаром, а Эвелин — спасающей жизнь бегством из пламени. Только Фора она оставила гореть. Не только в жестокости Маркуса, но и в собственном горе по матери.

А потом вернулась и ждала… чего? Что он обрадуется?

— Кто-нибудь ещё знает о нём? — спрашиваю. — О том… какой он на самом деле?

Он хмурится.

— Конечно нет. Представляешь заголовки, если это выплывет? Придётся уехать из города, чтобы от них сбежать.

Обхожу разбитую бутылку и осторожно подбираю слова.

— Почему тебе нужно сбегать? Ты ничего плохого не сделал.

Он сутулится, словно кот, вздыбивший шерсть.

— Думаешь, не пойму, — говорю я. Это всего лишь догадка, но, судя по тому, как смотрит, верная. — Попробуй.

Несколько секунд молчит, и я думаю: может, всё испортила, разрушила то хрупкое доверие, которое возникло между нами. Но потом он говорит:

— Всё детство я был только сыном Маркуса. Если хоть чуть-чуть проявлял свою индивидуальность, характер, он делал так, чтобы я об этом пожалел. Поэтому, когда выбрал Бесстрашие… словно впервые получил право существовать. Не обязан был принадлежать ему. Если все узнают об этом, о нём…

Он качает головой.

— И всё это если предположить, что поверят, — говорит он. — Он всю жизнь рассказывал, что я «проблемный». Заранее подорвал доверие ко мне. Если это откроется, а мне всё равно не поверят… — Он обрывает фразу. С трудом сглатывает.

Не заканчивает. Не нужно. Если бы ему пришлось пережить муку от того, что его личную боль выставили напоказ, потерять убежище в Бесстрашии, а Отречение всё равно называло его «проблемным», это было бы хуже, чем молчать. Невыносимо.

— Хочешь знать, почему я на самом деле ушла из Отречения? — спрашиваю. — Не только потому, что не вписывалась, хотя и не вписывалась.

Он приподнимает бровь.

— Что-то случилось?

— После нападения на Церемонии выбора… я видела Эвелин. Узнала её. А когда рассказала лидерам Отречения, отец попытался стереть воспоминание о ней, чтобы сохранить их тайну. Только…

— Не получилось, — говорит Фор. — Потому что ты дивергент.

Киваю.

— Мне казалось, Отречение… в каком-то смысле чистое. Даже если я туда не вписываюсь, они всё делают правильно, а следуя их учению, я не ошибусь. — Тихо смеюсь. — Сейчас кажется такой глупостью. Но я рада, что это случилось. Нужно было увидеть вещи такими, какие есть, а не такими, какими хотела их видеть.

Отречение — фракция, стирающая воспоминания и слепо доверяющая своему лидеру. Искренность — фракция, оставившая ребёнка с матерью, которая её мучила. Бесстрашие — фракция, преследующая бесфракционников. Эрудиция — фракция, контролирующая информацию вместо того, чтобы свободно делиться. И понятия не имею, что ещё обнаружу в Дружелюбии.

Система сломана, потому что каждая фракция верит в собственную добродетель. Бесфракционники ненамного лучше: скрытные, обособленные, система фракций так глубоко в них укоренилась, что подражают ей, даже когда бросают вызов.

— Бесфракционникам доверяю ненамного больше, чем Отречению, — говорю я. — Но они учат меня доверять себе. Прислушиваться к себе и к тому, чего хочу, впервые в жизни.

Останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх.

— Чего ты хочешь? — тихо спрашивает он.