Ничего похожего на это: люди произносят величественные речи о том, как Ал отправился навстречу следующему большому приключению, словно всё время здесь он не был до смерти перепуган. Приключения — последнее, чего он хотел бы от загробной жизни. Потом все скандируют, пьют, и я знаю, что дальше: большая вечеринка.

Эта часть меня не привлекает, поэтому поминаю Ала с Ханой, Зиком, Урией и Шоной и иду обратно в квартиру. Не тороплюсь. Ночь тёплая. Ветреная. Порыв ветра заставляет камешки плясать по улице. Может, буду спать с открытыми окнами — просто чтобы слышать, как он свистит между зданиями.

Открываю дверь квартиры — незапертую: после того, как выбежал утром, я так и не возвращался, чтобы запереть её, — и останавливаюсь.

В моей квартире стоит Трис.

Разглядывает стопку книг на письменном столе. Ничего особенного: руководство по работе с компьютером Бесстрашия, детектив с отваливающейся обложкой, старый сборник гимнов Отречения, книга о древнем искусстве, вдохновившая меня на татуировку на спине. Но в то мгновение, пока она ещё не услышала, как я вошёл, выглядит любопытствующей.

Она резко выпрямляется.

— Привет, — говорит. — Дверь была открыта.

— Только не говори, что вас не научили взламывать замки.

— Как раз учусь. Пока не очень получается.

Прислоняюсь к дверному косяку.

— А что получается? По их меркам, я имею в виду.

Она пожимает плечами.

— Хорошо притворяюсь бесстрашной.

Показывает на свою одежду. Чёрные брюки — вспоминаю голые ноги вчера, потрясение при виде такого количества бледной кожи. Чёрная футболка. Чёрная куртка. Чёрные ботинки. Волосы убраны назад, вокруг глаз что-то размазано, и от этого их цвет кажется ещё ярче.

— Да, — говорю я. — Вижу.

— Могу и в девчонку-сухаря превратиться, — говорит она, и я смотрю, как едва заметно меняется осанка. Плечи подаются вперёд, голова опускается, взгляд потуплен. Скромная, как все девушки, которых меня учили находить привлекательными.

— Жутковато, — говорю я. — Не говори, что когда-нибудь так выглядела в Отречении. Не поверю.

Она улыбается той полуулыбкой, которая означает, что думает о чём-то другом. Подходит ближе осторожными шагами, напоминающими, как мать кралась к моей больничной палате. Поступь бесфракционников.

— Что случилось? — спрашивает она. — Ты выглядишь…

Не заканчивает фразу.

— Один из моих новичков погиб, — говорю я.

Улыбка исчезает. Несколько секунд она молчит.

— Это ужасно, — говорит.

— Я не так уж хорошо его знал.

— Всё равно ужасно. — Она протягивает руку, не касается меня, только предлагает.

Протягиваю свою в ответ. Я не держу её за руку — для этого мы стоим не под тем углом, — но наши пальцы переплетены, и я думаю об игре детей Отречения: они сплетают руки, чтобы не разглядеть, где чьи.

Она смотрит на наши сплетённые пальцы, и на лице появляется странное выражение, которого я не могу понять.

— Что привело тебя сюда? — спрашиваю я.

— А. — Она отпускает меня и теребит край куртки. — Кажется, мне кое с чем нужна помощь.

Роется в кармане куртки и что-то протягивает мне.

— Пуля? — говорю, принимая её. Никогда не держал в руках настоящих боеприпасов, только иглы. Но раз шесть видел, как Зик заряжает оружие на стене.

— Значит, всё-таки пуля, — говорит она. — Так и думала, но нужно было убедиться.

— Почему? Где нашла?

Прикусывает нижнюю губу. Отводит взгляд.

— В ящике, — говорит она. — В ящике, который перевозили бесфракционники.

Сжимаю пулю в кулаке. Ужас ползёт вдоль позвоночника, как капля пота.

— Они украли у Бесстрашия боевые патроны? — спрашиваю я. — Знаешь зачем?

— Роберт, парень из Отречения, погибший на Церемонии выбора, — в него попала пуля. Но я надеялась, что оружие было только одно. У кого-то, кто решил действовать сам. — Она проводит руками по волосам. — Не целый ящик.

Роберт. Она произнесла имя так, будто знала его. Конечно, знала: он был её ровесником, из Отречения. На секунду кажется, что глаза полны слёз. Потом она моргает, и их нет.

Из меня вырывается тяжёлый вздох, словно ноша, которую не могу не сбросить. Кладу пулю на кухонную столешницу и думаю о записке матери, оставленной для меня в шкафчике, вплетённых в неё воспоминаниях. Она велела встретиться с ней в самый безопасный день, зная, что пойму. Будто мы всё ещё близки.

— Я знала, что это пуля, — говорит Трис. — На самом деле не нужно было, чтобы ты сказал. Просто… мне нужно знать —

— Хочешь знать, что за человек моя мать. Способна ли… — Указываю на пулю. — На такое.

— Уже знаю, что способна, — говорит Трис. — Просто не знаю почему. То есть могу предположить конечную цель, но —

— А я знаю, — говорю я. — Знаю почему.