Я понятия не имею, помнит ли она наш разговор той ночью или то злополучное событие в баре, где её облегающее платье взяло надо мной верх. Я не чувствую стыда — не совсем. Мне не стыдно за своё влечение к Беверли, когда она делает свои беверлиевские вещи — пытается присматривать за мной, громко смеётся над По, как солнечный свет в бутылке, и носит великолепные наряды, которые сидят на ней как влитые.

Но я чувствую вину. Беверли любит душевное спокойствие, а я его разрушаю.

Даже если она помнит тот инцидент, она, наверное, не хочет его признавать. Я бы не винил её. Она просто разжигала ревность Бо, когда осталась у меня на коленях. Но мысль о том, что это было ненастоящим… дискомфорт тянет мышцы в груди, натягивая их больно, как колючая проволока, скребущая по костям.

Каждый раз, когда я клал свою ладонь в её, это был обман.

Но теперь… теперь это не так. По крайней мере, для меня.

Беверли мне нравится.

Я хочу поцеловать Беверли.

Я думаю о Беверли каждое утро, сочиняю песни о Беверли каждый день и жажду увидеть её каждую ночь.

Джимми просил одну песню. Теперь у меня пять, и каждая композиция о ней.

Я болен.

Болен, болен, болен.

Потому что мы коллеги, а коллеги не пишут друг о друге песен так, как я превращаю ноты в сонеты для неё.

Я чёртов романтик, и я ненавижу это.

Мне нужно записать этот альбом, а у неё своё шоу, которое нужно продюсировать. Объём работы на её плечах непостижим. Я не могу — не буду — сбивать её с курса.

Я смотрю и вижу, как Ава прижимается ближе к Беверли, уткнувшись головой в её шею.

Это не только моё сердце, о котором мне нужно беспокоиться. Запомнит ли Ава её после этой зимы?

Руки Беверли дрожат на куртке Авы. Я хочу протянуть руку и сжать их.

Я устраиваюсь в кресле, мельком глядя через костёр на бабулю, которая смотрит в ответ. Её губы приподнимаются в озорной улыбке. Будто она читает мои незаконные мысли о том, чтобы взять за руку её внучку. Что-то такое простое никогда не было таким нервным.

Но я не могу перестать замечать Беверли. Я сосредотачиваюсь на каждом оранжевом отблеске пламени костра, отражённом в её красивых зелёных глазах. У меня перехватывает горло, когда я вижу, как это делает её светлые волосы почти рыжими. Как мягкий выдох из её приоткрытых розовых губ выпускает облачко белого пара в воздух. Я хочу поймать этот воздух своим ртом и проглотить каждый выдох.

Но эта ситуация временна. У неё дедлайн, и у меня тоже. Что мы ожидаем случится потом? Я буду в туре за границей. Она будет снимать шоу каждую неделю.

— Я мог бы полюбить кукол, — говорит Роб. — На лето в Лос-Анджелесе я бы мог. — Он кивает на сестру. — Ты же любишь их.

Беверли откидывается на спинку кресла. Колонна её шеи тянется к небу.

— Я люблю их, — просто говорит она, столько заботы в этих словах.

Это шоу владеет её сердцем, а не я. Эгоистично хотеть большего. Не тогда, когда у неё есть мечты, которые зависят от моей способности создавать для неё музыку. Я путаю приоритеты. Моя жизнь была бы слишком сложна для неё. Я слишком сложен для неё. Я и моя слава, и мои проблемы. Робин знала это. Беверли знает это.

— Не отправляй этого мальчика в Лос-Анджелес, — смеётся мама Беверли.

Грег поднимает свой напиток в её сторону.

— О, ему бы понравилось.

— Понравилось бы, — настаивает Роб. — Видишь? Бев? Я бы тоже хорошо справлялся с любой работой, которую ты мне дашь. Я попробую голоса кукол или что-то в этом роде.

Его папа усмехается.

— Ты не можешь работать по закону, Роб.

— Я буду помогать бесплатно!

Беверли улыбается на мгновение, прежде чем её телефон вибрирует. Она смотрит вниз. Я хочу знать, кто привлёк её уникальное внимание. Но спина Беверли выпрямляется, когда она видит сообщение. После безмолвного мгновения она блокирует телефон, затем снова украдкой смотрит на меня. Ещё одна улыбка дёргается в уголке её рта, но на этот раз она беспокойная.

Она тревожится?

Почему?

Ава сползает с колен Беверли и запрыгивает ко мне. Она не может усидеть на месте сегодня вечером, переходя от человека к человеку каждые несколько минут. Я поднимаю одеяло, чтобы укутать её, несмотря на то что она нагрелась от костра.

Пудж бродит вокруг костра в своём вязаном свитере, тоже ища место, где можно устроиться. Наконец он находит место рядом с Беверли на краю одеяла, свисающего с её кресла.

— Пудж, нет, да ладно, — ноет она. Пудж плюхается, забирая половину одеяла с собой.

Не думая, я поднимаю своё одеяло и перебрасываю половину в её кресло. Её тепло мгновенно передаётся мне под общим одеялом. Мы уже близко, но она пододвигает своё кресло ближе, скрипя им по каменистой земле внизу.

Подлокотники кресел перекрываются. Её предплечье касается моего. Я хочу провести ладонью вниз по её свитеру, к её нежным запястьям и по пальцам. Но всё, что я получаю, — это её плечо и свитер крупной вязки, скрывающий его.

Её телефон снова загорается. Она высовывает руку из-под одеяла, чтобы выключить его, и экран гаснет.

Кто постоянно ей пишет? Все, с кем она регулярно общается, здесь.

Или, может, нет.

Насколько хорошо я действительно знаю Беверли?