— И какой смысл управлять Берни, если моя правая рука выбыла? — говорит она с лёгкой улыбкой. — Мы птица на двоих, помнишь?

Я погружаюсь в простыни и стону, но Беверли только смеётся.

Она всегда смеётся. Всегда появляется в ситуациях с позитивом и решимостью. Я никогда не видел её такой упрямой.

Она снова пододвигает миску с супом ко мне.

Я наконец беру её в ладони, игнорируя ложку и отпивая бульон.

— Мне нужно проведать Аву, — говорю я.

— Проведаешь, — говорит она. — Через час, когда поспишь.

— Не делай так.

— Что? — спрашивает она с улыбкой.

— Относись ко мне как к беспомощному.

— Я знаю, что ты не беспомощный, — говорит она. — Но иногда можно не быть в порядке. И ты, кажется, этого не понимаешь, поэтому я здесь, чтобы напомнить тебе. Повезло тебе, да?

Она поворачивается и хватает что-то с журнального столика позади себя, затем появляется с бутылкой воды. Она многоразовая, обклеенная наклейками с разных театральных постановок и даже пары национальных парков.

— Тебе нравятся парки? — спрашиваю я.

— Перестань говорить. Ты болен.

— Ответь на вопрос.

— Да, — отвечает она. — Мне нравятся парки.

— Что тебе в них нравится?

Она закатывает глаза с улыбкой.

— Гриффин…

— Я хочу слышать, как ты говоришь, — говорю я. — Мне от этого легче.

Она закусывает нижнюю губу и вздыхает.

— Мне нравится, что можно увидеть звёзды. В двадцать с чем-то я ездила в Гранд-Каньон с дедушкой. Там небо не загрязнено светом, поэтому ночью видно всё. Всё, — подчёркивает она. — Все созвездия и звёзды. Я всегда думала, что фотографии Млечного Пути были обработаны для научных учебников и тому подобного. Но его можно увидеть невооружённым глазом. Это потрясающе.

Я улыбаюсь. Беверли умеет делать простые вещи волшебными.

— Хочешь снова увидеть звёзды? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Я бы очень хотела.

— Тогда мы сделаем это.

— Когда?

— Когда захочешь.

— Когда ты будешь в зарубежном туре? — шутит она, но я напрягаюсь.

— Когда захочешь, — повторяю я.

— Но ты боишься высоты.

— Мне всё равно.

Тыльная сторона её руки касается моего лба.

— И как сильно ты болеешь?

Я отворачиваю голову.

— Большой ребёнок, — бормочет она с ухмылкой.

Я стону. Моё тело липкое, холодное, но также горячее. Я потею, и я бы хотел, чтобы это прекратилось. Я, наверное, сейчас самый непривлекательный человек, но даже в больном угаре я не могу перестать флиртовать с Беверли. Я не могу перестать мечтать о жизни с ней.

— Расскажи ещё, — говорю я.

— Ещё чего? — спрашивает она с мягким смехом.

— Чего угодно, — отвечаю я. — Как ты стала так хорошо ухаживать за больными?

Её щёки краснеют, и она сдавленно смеётся.

— Я хорошо умею притворяться, наверное.

Моё сердце падает.

— Тебе следует работать, — говорю я. — Я отбрасываю тебя назад.

Она тычет в меня пальцем.

— Скажешь это ещё раз, и я усыплю тебя.

— Как?

— У меня есть способы.

— Страшно.

— Я могу быть страшной.

Моя тяжёлая голова опускается на пушистую подушку. Неужели Ава чувствует себя такой же разбитой? Кто меняет ей подгузники? Кто её кормит?

— Мне нужно проведать Аву, — снова бормочу я, садясь.

Ладонь Беверли вылетает и упирается мне в грудь. Её рука, распростёртая на моей влажной рубашке, посылает обжигающий жар к моему животу. Внезапно мне совсем не холодно.

— Я позабочусь о ней, — говорит она. — Не волнуйся.

— Ты не сможешь заботиться о нас обоих.

— Посмотри на меня.

Она приподнимает бровь. Это вызов. Я видел такое же выражение в зеркале.

— Ты немного страшная. Я на тебя влияю.

— Мне не помешало бы быть более серьёзной.

— Нет, — говорю я. Мои пальцы живут своей жизнью, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться пряди её нежных светлых волос, проводя ею между пальцев, прежде чем заправить за ухо. — Нет, ты мне нравишься такой, какая есть.

Она застывает в шатком кресле рядом с раскладным диваном. Её руки напрягаются на коленях, когда кресло скрипит под ней.

— Мне не стоило этого делать? — спрашиваю я вслух.

— Всё в порядке, — отвечает она через мгновение, моргая в пол.

Когда сон наконец уносит меня, я клянусь, что вижу её улыбку.

Глава 25 Потворство Гриффин

Я просыпаюсь от луча солнца, прорезающего гостиную. На нижнем этаже дома Ларков темно. Лампы не горят, только солнце освещает деревянные панели и покрытые пылью фоторамки. Свистящий ветер всё ещё бьёт в окна. В доме тихо. Никаких шагов на кухне. Я не знаю, который час.

Я шевелюсь под простынями. Кошка спрыгивает с кровати. Я смотрю, как Стейк убегает вверх по лестнице.

Хм.