Мои ноги касаются чего-то в ногах кровати. Я сажусь. Моя голова всё ещё тяжёлая, но становится легче, словно туман рассеивается, когда я вижу то, что передо мной.

Беверли стоит на коленях рядом с металлической рамой кровати — наполовину на полу, наполовину на кровати. Брошенная кукла, запутанная в иголке и нитке, лежит на простынях. Её глаза закрыты, голова покоится на тыльной стороне ладони. Она издаёт маленькие выдохи сквозь приоткрытые губы, тихий храп, будто её застали на середине фразы, прежде чем она отключилась.

Она солгала мне, когда сказала, что не отстанет от работы. Я знаю, что солгала. И теперь она вымотала себя.

Она заботилась обо мне всю ночь?

Я сглатываю, глядя, как солнечный свет просачивается сквозь окно входной двери, освещая её светлые волосы, разметавшиеся по простыням. Её лак для ногтей, чередующийся на каждом пальце между мятно-зелёным, пастельно-розовым и бледно-голубым, как обычно, облезлый. Маленькие мерцающие пылинки танцуют вокруг её головы. Я улыбаюсь про себя.

Я никогда не был большим сторонником рая. Не после моих родителей. Не после потери Робин. Но если бы я верил, если бы я думал, что у большинства вещей есть причина, я бы, возможно — только возможно — поверил, что Беверли Элис Ларк — ангел, спущенный на эту землю только для меня.

Я наклоняюсь вперёд, сгибаясь в поясе, чтобы коснуться изгиба её челюсти. Такая мягкая. Такая нежная. Такая неподходящая для моих мозолистых рук и хриплых выдохов, пропитанных слишком большим количеством дыма в юности и безрассудством в двадцать с чем-то. Но я пойман ею, со всем моим эгоизмом.

Беверли, должно быть, уже знает, что я чувствую.

Мы были так близки. Касались, но не касались. Ходили вокруг правды.

Она должна знать, что я чувствую.

Кто бы не чувствовал этого рядом с ней?

Когда находишь кого-то, кто смеётся, как Беверли, кто так же добр, как она, кто издаёт дурацкие голоса ради забавы и так бесстыдно искренен, как она, ты не отпускаешь это. Мой большой палец гладит её розовые щёки. Я притянут к ней, как жадный мотылёк к яркому, вечному пламени.

Внезапно Беверли медленно просыпается, сонная и уставшая. Мне следовало бы отвести взгляд — стыдиться того, что я смотрел, как она спит, — но я не стыжусь.

Она садится. Она выглядит едва осознающей происходящее. Её ладони немедленно устремляются к дрожащим плечам. Мурашки покрывают её кожу как раз в тот момент, когда очередной порыв ветра ударяет во входную дверь.

— Иди сюда, — бормочу я.

Я подкладываю ладонь под её локоть. Возможно, всё ещё думая, что она спит, она встаёт без вопросов. Я отодвигаюсь — матрас жалобно скрипит, когда я освобождаю место на раскладном диване. Я открываю одеяло. Беверли забирается ко мне под бок.

Её конечности холодны как лёд. Я беру её руки и дышу на них, чтобы согреть ладони. Её тело напряжено, но она не отстраняется. Когда я обхватываю её за спину и притягиваю ближе, её голова ложится на мою грудь, как недостающий кусочек пазла.

Вместе мы снова погружаемся в сон, прижимаясь друг к другу под одеялом.

Я потворствую себе. Я эгоистичен.

Но я не могу перестать приближаться к Беверли, даже если бы хотел.

Глава 26 Гриффин и его колени Беверли

Почти День святого Валентина, и в кафе кипит жизнь — разговоры, звон столовых приборов, смех. Город всегда более расслаблен после хорошей метели, будто мы благодарны, что пережили ещё одну, только чтобы повторить это миллион раз. Я почти не слышу вибрацию телефона среди этого гула, но когда всплывает знакомое имя — то имя, которое продолжает меня преследовать, — это ощущается уже не как приближение Купидона, а скорее как Майкл Майерс.

Я переворачиваю телефон экраном вниз на столе. Когда я поднимаю глаза, Гриффин встречается со мной взглядом. Он — полная противоположность нашим праздничным украшениям, кричащим розовым и красным. Сердечки и любовные письма приколоты к доске объявлений. Бумажные гирлянды из картона в красном, белом и розовом свисают над барной стойкой. А затем есть Гриффин — в тёмных волосах и чёрном свитере с длинным рукавом, приподнимающий одну бровь в мою сторону.

Может, он и есть настоящий хэллоуинский сталкер.

Это было бы жутко, если бы не было так привлекательно.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— М-м-м, — говорю я, поднося кофе к губам.

Я в порядке. Я абсолютно не думаю о том, как мы обнимались в кровати. Мой аргумент в том, что я была уставшей и в сонном безумии, а значит, мне всё казалось хорошей идеей. Я могла бы пробежать марафон! Ладно, не совсем, но… я последовала за своими базовыми инстинктами, продиктованными сном, а это никогда не бывает хорошей идеей.

Ава заняла мою кровать, и мне больше негде было спать. Вот и всё.

Гриффин отправляет кусок блинчика в рот. Я стыдливо задерживаю взгляд, наблюдая, как вилка выскальзывает из его губ.

— Нужно долить?

Я подпрыгиваю, когда мой папа появляется с кофейником.

— Ага. Пожалуйста. — В горле пересохло.