Это напоминает субботние утра с моими родителями. Я помню, как была маленькой, как Ава, играла на полу с «Птицами на районе» по телевизору и бабулей с дедушкой в креслах-качалках.

Трудно не восхищаться Гриффином, особенно когда каждые несколько мгновений он поворачивается, чтобы подарить мне ту знакомую полуулыбку. Мне хочется поцеловать его, но я вцепилась в край кухонной стойки, как будто это удерживает меня в этой невозможной реальности.

Кроме того, это возможно.

Мы здесь, не так ли?

На данный момент.

В это мгновение.

Не через час или два, когда я вернусь к работе, к подготовке презентации, к осознанию того, насколько я отстала вчера.

Но затем Гриффин пересекает кухню ко мне. Он берёт меня за талию с обеих сторон и наклоняет голову, чтобы прижаться губами к моим.

Я таю в нём. Гриффин вслепую подсовывает ладони под мои бёдра и поднимает меня на стойку. Я обхватываю руками его шею.

Боже, Гриффин мне нравится, но почему это чувствуется как что-то другое? «Нравится» кажется таким простым для того, что так сложно.

Я никогда не рассматривала это запретное Л-слово для кого-то раньше — ни для кого, кроме того одного человека, которому оно всегда принадлежало. Беверли из школы, из двадцатилетних, с тридцатого дня рождения, когда она провела его впервые одна, не могла представить сильных чувств ни к кому, кроме того одного мальчика, мужчины и рок-звезды, от которого болела грудь.

Но я больше не знаю, кто эта Беверли. Она не та женщина, которая рискнула возродить телешоу. Она не та женщина, которая не отвечает своему бывшему. Она не та женщина, которая оседлала этого мужчину прошлой ночью.

Мне нравится эта Беверли. Эта Беверли, которая обхватывает руками шею Гриффина и хочет сказать больше, чем просто «нравится». Которая позволяет себе влюбиться в человека, пишущего красивые тексты и любящего свою дочь и друзей. В мужчину, который думает о всех, прежде чем о себе. В мужчину, который возвышает других, а не разрушает их.

— Я хочу провести с тобой каждую минуту сегодня, — бормочет он, зарываясь носом в мои волосы и прижимаясь губами к моей ключице.

Дверь из коридора распахивается. Я почти отстраняюсь, но Гриффин удерживает ладони на моей талии.

Он серьёзен в этом. Он хочет меня. И ему всё равно, кто видит.

— Входящие, — говорит бабуля позади меня.

А затем из-за неё Роб говорит:

— О. Какого чёрта? Теперь я точно не хочу здесь есть.

— В кафе? — спрашивает Гриффин без запинки.

— В кафе, — соглашаюсь я.

Итак, все пятеро из нас загружаются во внедорожник Гриффина пять минут спустя.

Я дам себе вторую половину дня, я полагаю.

Глава 32 Утечка Гриффин

Когда мы входим в кафе, оно пусто, если не считать нескольких знакомых лиц — Том в кабинке, Эдди у одного конца стойки и даже Дейзи в своей панаме с цветком, сосущая кончик ложки, пока смотрит в книгу. Грег опирается на стойку, приближаясь к ней, когда мы входим. Она поднимает глаза и улыбается в тот же момент, когда он отводит взгляд.

Роб садится в кабинку у заднего окна, с Паджем на поводке рядом. Мама Беверли стонет, что в кафе собака, но бабуля отмахивается.

— Живи немного.

— Это заведение общепита, мам!

Беверли, Ава и я забираемся в ту же кабинку, сидя напротив Роба, и заказываем наши обычные блинчики и яйца у её отца.

Наши обычные.

Это чувствуется таким… нормальным. Будто мы органично вписались в этот город с января. Это отличается от Лос-Анджелеса; середина февраля в Элк-Гроув всё ещё ветреная, но я привыкаю к холоду. Не так уж плохо, когда можно греть руки в руках Беверли.

Интересно, смогу ли я быть с Беверли на постоянной основе. Элк-Гроув — место, где мне не нужно прятаться. Возможно, место, где я мог бы писать песни между альбомами. Найти дом.

Но… она возвращается в Лос-Анджелес, не так ли? У неё есть шоу — ей нужно её шоу, — и я не стану тем, кто откажет ей в этом. К тому же, в следующем месяце я уезжаю в тур на целых три месяца. Меня даже не будет в стране. Я не могу отвлекать её. У Беверли есть цель, и я начинаю задаваться вопросом, не в том ли моя цель, чтобы она сохранила свою.

— Я хочу записать эти песни сегодня.

— Какие песни? — спрашивает Беверли.

— Твои, — говорю я через вилку. — Для твоей презентации.

Она смеётся.

— Ты был серьёзен?

— Я всегда серьёзен, помнишь? — дразню я.

Рядом со мной Ава сжимает в кулачке кусок блинчика и прижимается носом к окну.

— Идём!

Я следую за её взглядом к смотровой площадке через дорогу. Прекрасное утро. Долина внизу плавает в низком тумане, но маленькие лучи пробивающегося солнечного света омывают покрытые снегом деревья и голые ветви.

— Идём! — повторяет Ава.

Я обмениваюсь взглядом с Беверли, которая уже улыбается.

Такой могла бы быть жизнь?