- У алтаря поднялся серый туман, который начал принимать форму и чернеть. На уровне головы светились два красных угля, и... я не знаю, как сказать это, чтобы вы не сочли меня сумасшедшей, так что просто скажу... фигура огромной гончей сложилась и стала более отчетливой прямо перед нами. Свечи на алтаре беспорядочно мерцали, грозя полностью погаснуть. Черная собака бродила вокруг алтаря и купели, наблюдая за нами, словно пытаясь понять наши намерения. Могу сказать вам, что единственной моей мыслью был страх, сжимавший мое сердце и грозивший остановить его навсегда. Теперь зверь казался совершенно осязаемым и реально присутствующим в часовне. Его грудь поднималась и опускалась, когда он тяжело дышал, и я почувствовала его влажный, животный запах, услышал, как его лапы мягко ступают по каменным плитам; не было никаких сомнений, что он был здесь, и в то же время в нем было что-то эфирное, нечто явно не из этого мира.

- Повторяй за мной, - сказал отец. - Tы знаешь слова.

- Он начал читать по-латыни:

- Dómine, exáudi oratiónem méam. Et clámor meus ad te véniatn nomini et virtute. Domini nostri Jesu Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguini redemptis.

- Собака подняла морду и завыла. Стропила старой часовни задрожали, и свечи снова затрепетали, бросая по комнате танцующие тени. Рядом со мной отец лихорадочно бормотал по-латыни, все время уставившись в пол и крестясь на груди. Я снова повысила голос, чтобы присоединиться к нему, когда он поднял голову и громко провозгласил:

- In nomini et virtute Domini nostri Jesu Christi.

- Собака начала терять очертания, ее задние лапы стали исчезать и принимать призрачный облик. Сила Господа действовала против нее... или, по крайней мере, я на это надеялась.

- Váde sátana, invéntor et magíster ómnis falláciae, hóstis humánae salútis. Уступи место Христу, в Котором ты не нашел ничего из своих дел; уступи место Единой, Святой, Католической и Апостольской Церкви, которую Сам Христос приобрел Своей кровью.

- Собака стала еще прозрачнее; сквозь нее я могла видеть стену часовни. Но у меня не было повода для радости, ибо в тот самый момент дверь часовни распахнулась. Мать вошла широким шагом, бросила взгляд на теперь уже призрачную черную собаку и начала кричать так, что, казалось, сорвет крышу. К этому моменту от Шака остались лишь голова и два красных угля вместо глаз. Но этого было достаточно.

- Отец воскликнул: adjurámus te per Déum vívum, per Déum vérum, per Déum sánctum, но его последнее слово оборвалось, словно из него ушел весь воздух.

- Я почувствовала, как оно пронеслось мимо меня, словно тугой, холодный ветер, пахнущий мокрыми волосами и старым мясом. Оно прижалось всем, что от него осталось, прямо к лицу отца. Отец сделал один, последний, глубокий вдох, схватился за грудь и упал мне к ногам, мертвыми глазами уставившись на меня. От Черного Шака не осталось ничего, кроме похожего на дым серого клубка в воздухе, который рассеялся, когда мать бросилась вперед, все еще крича. Ей ответил один-единственный, скорбный вой, быстро затихающий, когда Шак покинул часовню, завершив свое мрачное дело.

В конце все это вырвалось из нее одним потоком, словно она копила это, чтобы кому-то рассказать, и теперь, когда это было сказано, потекли слезы, незаметно стекая по обеим щекам, а ее глаза по-прежнему смотрели куда-то в другое место, в другое время. Даффилд долго воздерживался от комментариев, и за это время старушка, явно приложив усилия, взяла себя в руки. Она достала из рукава шелковый платок, отороченный тонким кружевом, и изящно промокнула глаза, словно боясь, что они могут разбиться, если к ним прикоснуться слишком грубо. Она снова спрятала платок, прежде чем продолжить.

- Все эти долгие годы с тех пор я думала, что на этом все закончилось. Пришел новый викарий, но он предпочитал жить в Норвиче и не останавливался в деревне. Сейчас здесь его сын, но и он в основном живет за городом, что, наверное, к лучшему в такую ночь, как эта. Жители деревни были так добры, что сначала позволили мне и моей маме, а потом, после ее смерти, мне одной остаться в викариате, чтобы он не стоял пустым. Вот я и прожила здесь все эти долгие годы, как старая гномиха в своей норе. Жизнь не была великолепной, но зато тихой. В основном. До прошлого месяца. Именно тогда я начала слышать его.

- Шакa?

В ее глазах снова навернулись слезы, когда она снова посмотрела на Даффилда и кивнула.

- Он вернулся. Каждый день он подкрадывается все ближе.

И на этот раз он пришeл за мной.

- Вигго -

Вигго начал получать удовольствие.