Он не пришёл поговорить. Не пришёл объясниться. Он пришёл дожимать. Давить.

Вдавить меня в землю, чтобы я больше не дёргалась.

Для него всё – игра. Расставил фигуры, разложил по полкам. Я – просто пешка, которая выбилась из сценария.

И теперь он ищет выход. Ходы. Приёмы. И ведь знает, на что давить. Безошибочно.

Самое больное. Там, где нет панциря. Там, где открытая рана.

Мне хочется смеяться. Горько. До слёз. До хрипоты. Потому что всё, что я верила, чувствовала, хранила – он топчет грязными ботинками.

Тошнота подступает. Грудь сдавливает. Пальцы зябнут. Я будто вновь и вновь умираю.

Потому что всё ещё больно.

Фила не нашли. Прошло столько времени, а его всё ещё ищут. Постоянно.

Это не то дело, что забывается. Он подстрелил двоих полицейских, они прошли долгую реабилитацию. А моего отца…

И Фил исчез. Растворился. Как будто ему всё сошло с рук. Несправедливость выворачивает наизнанку.

Фил должен гнить за решёткой. До конца. Без права на солнце.

Мот смотрит на меня с этой своей жуткой спокойной мордой. И предлагает сделку.

Жестокую. Ужасную. Такую, от которой внутри становится холодно. Чтобы я снова стала его пешкой.

Подчинилась.

При том, что он виноват во всём! Я бы поняла, если бы отец пострадал при исполнении. Если бы в очередной раз полез в пекло.

Если бы какой-то из бывших осужденных решил отомстить. Если бы кто-то убил папу за то, что он копнул слишком глубоко.

Папа всегда выполнял свою работу на двести процентов. Да, рискуя слишком, иногда не просчитывая риски.

Но он делал то, что он должен. Он пытался сделать мир лучше, чище от криминала. Это он в истории хороший, а не бандиты, которым он мешал проворачивать дела.

И если бы отец пострадал из-за работы – я бы поняла. Я была к этому готова с детства!

Но нет. Фил прострелил ему голову, потому что хотел отомстить Моту. И мой отец никак не был связан с Раевским кроме того, что хотел посадить.

А я… Я была. Именно через меня мстил Фил. Мстил Раевскому, а умерла я.

Я встряхиваю головой. Пытаюсь сбросить липкую паутину с мыслей, выбраться.

Я подхожу к Раевскому ближе. Пытаюсь сдержать дрожь.

Как сложно держать маску с человеком, который видел все потаённые мысли.

Я признавалась ему в любви, а теперь захлёбываюсь ненавистью.

– Разве ты не заметил? – говорю тихо. – Сам сказал: я поменялась.

Выдерживаю паузу. Смотрю на него пристально. Выискиваю. Хватаюсь глазами за каждую черту лица.

Хоть бы намёк. Хоть бы проблеск раскаяния. Хоть что-то человеческое, тёплое, настоящее.

Но… Пусто.

– Я правда изменилась, – продолжаю. – Я научилась. Я поняла, что мой папа был прав. Нельзя договариваться с ублюдками. Никогда. Ни при каких условиях. И единственное, о чём я могу договориться с тобой, – чтобы ты держался от меня подальше.

Мот хмурится. Молчит. Смотрит на меня, как будто изучает. А я не отступаю.

– Папка в безопасном месте, – роняю. – Ты её не найдёшь.

Он замирает. Внимание переключается. Я чувствую, как его тело напрягается.

– Я никому её не отдам. Пока ты не трогаешь меня – она никому не достанется.

Шаг. Я делаю шаг вперёд. Вплотную. Почти касаюсь грудью его рубашки.

– Но если со мной что-то случится… Если я пропаду, исчезну, окажусь в канаве или на дне бассейна с кирпичами… – приподнимаю бровь. – Она уйдёт прямо в руки тех, кто давно хочет тебя посадить. А если они не справятся… Или ты перекупишь… – криво улыбаюсь. – То папочка попадёт к твоим врагам. А уж они сделают всё. Поверь, Раевский. Там не будет суда. Там будет расплата. У меня всё схвачено. Всё просчитано. Я просто хочу, чтобы ты свалил из моей жизни.

Раевский криво усмехается. С холодной тенью во взгляде смотрит на меня.

– И что, по-твоему, мне мешает тебя забрать? – его хриплый голос будто прожигает воздух. – Прямо сейчас. Закрыть вопрос по-своему. Быстро. Узнать от тебя её местоположения.

– О, и что? Будешь пытать меня, да? – ухмыляюсь. – Сломаешь? А потом что? Убьёшь? Убьёшь. Потому что знание, где папка, – это единственное, что держит меня в живых. Так что я буду молчать. Что бы ты ни сделал. Плевать. Потому что боль… – резко выдыхаю. – Ты уже сделал больно. Хуже не будет.

Гнев кипит. Эмоции бьются под кожей, извиваясь, царапая. Дерут, пуская кровь.

Я пылала раньше. Я сгорела. И стою в пепле, прямо перед виновником.

Раевский сжимает челюсть. Так сильно, что скулы выпирают, будто лезвия.

– Всё просто, Раевский, – шепчу. – Просто пойдём своими дорогами. Надеюсь, больше тебя не увидеть. Но… Но у меня есть один вопрос. Я знаю ответ. Я не идиотка. Но… Скажи. В качестве платы. За всё, что ты со мной сделал.

Тишина между нами трещит. Инстинкт самосохранения шепчет, чтобы я прекратила. Замолчала.

Я знаю ответ!

Я не хочу слышать его ответ!