Мужчина не двигается. Но его взгляд обжигает. Хватка крепнет. Я вижу, как он едва держится.

Вижу, как внутри него поднимается волна ярости. Он весь становится каменным.

Я помню, каким он был. Не просто вспыльчивым. Нет. Раевский был зверем, когда злость брала верх. Его швыряло.

Он ломал деревья, бил своих, крушил всё вокруг. А я…

Я была рядом, когда он срывался. Когда в его глазах не оставалось ни одного следа человечности. Только ярость.

Но теперь я явно не та, кто сможет его остановить.

Раевский резко обхватывает мою шею. Надавливает, заставляя прочувствовать угрозу.

Хватка такая, что в голове вспыхивает алый свет. Кислород сгорает в горле.

Он не сжимает окончательно. Но может. И, возможно, хочет.

Я подаюсь вперёд. Прижимаюсь пальцами к его ладони. Надавливаю, сжимая сильнее.

– Ну давай, Раевский, – подначиваю. – Души. Я даже глазки прикрою, если хочешь. Думаешь, ты избавишься от проблемы? Угадай, куда я отправила координаты папки? – я усмехаюсь сквозь хрип. – В надёжное местечко. И прикинь, если со мной что-то случится – в мир улетит вся твоя грёбаная жизнь. Ты рискнёшь, Раевский? Или у тебя не всё настолько херово с башкой? Как Слава поживает? Уже родила? Интересно, она в курсе, что её мужу грозит пожизненное? Или думает, что Наиль в безопасности?

Мот дёргается. Как от удара. Лицо перекошено. Ядовитое выражение. Челюсть ходит, как будто сдерживает рвущийся наружу мат.

– Рада будет, если её малыш растёт без отца? – хмыкаю. – Потому что в той папке хватит компромата и на него.

Нашла я её случайно. Тогда. В квартире мужчины. Сначала увидела мельком, когда искала Раевского.

А после… После вспомнила, вернулась. Понимала, что мне нужна защита. И полиция не поможет.

Полиция главного следователя не смогла защитить.

Нет, я нашла другой вариант.

Его пальцы снова сжимают мою шею. Крепче. Кожа натягивается, воздух уходит. Я судорожно хватаю ртом пустоту.

– Заткнись, сука! – рычит.

Он разворачивается, бьёт кулаком в стену. Штукатурка сыплется, камень трескается.

Ладонь в миллиметре от моего лица. В миллиметре, мать его. Я чувствую жар его кожи. Вибрацию стены, будто это моя собственная грудная клетка треснула.

– Ты совсем ебанулась? – рычит он. – Думаешь, я собирался грохать следака? На хуй мне это? Я и так бы всё порешал! Без крови! Без этой херни!

Голос его срывается, ярость рвёт его изнутри. Я кашляю. Горло саднит. Но я смотрю прямо на него.

– Ну да. Не пришлось, – цежу сквозь зубы. – Тебе подарок сделали. За тебя всё решили. Удобно, правда?

Мот сжимает кулаки. Смотрит, как будто хочет пробить мне грудную клетку взглядом.

– Я только одного не понимаю, Раевский, – продолжаю, голос хриплый, но ровный. – Ты сожалеешь, что его убили? Или сожалеешь, что сделал это не ты?

Стоит, будто вкопанный, смотрит на меня, дышит тяжело. Я чувствую, как его ярость угасает.

Как на её месте медленно, вязко появляется что-то другое. Потом Мот хмурится. Словно внутри что-то щёлкнуло. Сел предохранитель.

Или, наоборот, выгорел напрочь.

– Ты не поняла, – говорит тише. – Нихуя это не подарок был, Руся. Это была подстава. Фил, этот ебаный ублюдок, он убил Голубева не потому, что так надо было. А потому что знал, что так насолит. Сука, специально всё провернул, чтобы всё похерить. Чтобы мне насрать. Я не хотел этого. Я не хотел его смерти.

В груди сдавливает. Слова входят под рёбра. Больно. Как будто он не говорит – а засовывает их внутрь, медленно, с усилием.

Мой отец – просто пешка. В чужой игре. В их чёртовых разборках. Моего отца убили, чтобы Раевскому было хуже.

Я отвожу взгляд. Губы дрожат, но я сжимаю их зубами. Пальцы впиваются в бока. Я не дам себе расплакаться. Не перед ним.

– И что? – выдыхаю. – Что это меняет?

Он оборачивается. На лице – растерянность. Секундная. Мимолётная, но я вижу её.

– Я поняла. Потом. Когда уже всё… – продолжаю. – Что это был не подарок в награду. А месть. Но, мать твою, это нихрена не меняет! Ты лишил меня отца! – срываюсь. Слёзы жгут в глазах. – Ты! Твоя жизнь, твои враги, твоя сраная подноготная! Ты ввязал нас в это дерьмо!

Делаю глубокий вдох. Заставляю себя выпрямиться. Подбородок – вверх. Взгляд – в его глаза.

Сейчас я сдержусь. А потом, добравшись до дома, буду орать и рыдать.

Потом я позволю себе вновь развалиться на части.

– Отпусти меня, – говорю спокойно. – У меня есть дела.

Раевский не двигается. Только криво усмехается. Губы изгибаются в знакомой, язвительной гримасе.

– Ага, – тянет. – Щас. Не так быстро, красавица. Фила ведь не нашли. Я могу предложить сделку.

Он приближается. Наклоняет голову. В глазах – интерес, злость, азарт. Всё вперемешку.

– Обмен, – говорит просто. – Я тебе стрелка. А ты мне – папку. 7. Глава 4.1

Господи, какой он ублюдок.

Холодный. Выверенный. Обдумывает каждое слово.