Делаю шаг вперёд, когда улавливаю слабый запах гвоздики. По телу проходит ледяная волна, вибрируя в солнечном сплетении.

Я знаю, что кухня рядом. И там готовят, но…

Так пахли его сигареты.

– Продолжаешь бегать от меня, красавица? 4. Глава 3

Я почти не помню свою мать.

Только по фотографиям, по рассказам отца. Она умерла, когда я была слишком маленькой.

Но я помню, как она читала мне перед сном мифы. Она обожала их.

И один из них засел в голове сильнее других. История Орфея и Эвридики.

Такая глупая-глупая история. Нужно было просто не оборачиваться. Пройти вперёд. Довериться. Не обернуться, и всё было бы хорошо.

Орфей забрал бы свою любимую, вернул к жизни и хеппи-энд.

Но жизнь редкостная стерва. Счастливый финал светит не всем.

Хорошие сказки учат этому сразу.

Вот и сейчас – я словно в мифе. Главная, мать её, героиня. Мне нельзя. Нельзя оборачиваться.

Не оборачивайся, Руся. Не в этот раз. Ещё пару шагов, там кухня и…

Но что-то внутри меня надламывается. Я оборачиваюсь на автомате. На этот голос, который режет по сердцу.

Встречаю тяжёлый взгляд Мота. Мужчина оказывается ближе, чем я думала.

Слишком. Опасно.

Волоски на теле становятся дыбом, но слишком поздно.

Раевский резко хватает меня за локоть. Тянет за собой с силой, я даже не успеваю вскрикнуть.

Мужчина заталкивает меня в первую попавшуюся комнату, захлопывает дверь.

Мир погружается в полноценный мрак.

Вот что бывает, когда оборачиваешься.

Я оглянулась – и меня затянуло в ад.

Свет загорается резко, заставляя часто моргать. Отступаю, обнимая себя за плечи. Внимательно слежу за мужчиной.

Раевский стоит, прислонившись к двери. Скрещивает руки на груди, демонстрируя накачанные мышцы.

Выступающие вены обвивают загорелую кожу, пытаются обхватить бицепс.

С каких пор Раевский настолько качок?

Мужчина смотрит в ответ. Касается взглядом, скользит. Демонстративно, медленно. Изучает.

Выпрямляюсь, вздёргивая подбородок. Отвожу плечи назад, демонстрирую, насколько мне безразлично внимание Мота.

Внутри мутит и ломает, но внешне – я почти безупречная.

Раевский ведёт взглядом по моей талии, обжигает внимание бедро. Тормозит на крае задравшейся юбки.

Мужчина улыбается краешком губ.

– Мои шмотки тебе больше шли, – хмыкает.

Удар. Ровно между рёбер. Без крови. Но с агонией.

Я помню, как в его рубашке варила чай. Как носила его футболку на голое тело.

Как спала, свернувшись клубком в его вещи, когда он уходил по делам.

Я таскала его шмотки и верила в любовь. Боженька, какая же утопия.

– Всякий мусор я больше не ношу, – бросаю с усмешкой.

Мурашки бегут по спине от собственного звучания. Не знаю, как мне удаётся так ровно говорить.

Но я не собираюсь показывать слабость.

Плевать, пусть провоцирует, задевает, делает больно. Он в этом мастер, но и я с иммунитетом.

Я заправляю прядь за ухо. На автомате, желая чем-то занять дрожащие пальцы. А он – конечно – отслеживает.

– Поменялась, – говорит, скользя взглядом по лицу. – Слишком сильно.

О, браво, детектив.

Я закатываю глаза. Подношу руку к виску. Провожу пальцами по белой пряди, будто желая подчеркнуть, насколько.

Когда-то светлые, тёплые волосы превратились в белоснежные пряди.

Мне нужно было всё изменить. Максимально. Стереть ту, прежнюю Русю. Выкорчевать из зеркала. Уничтожить.

Потому что я больше не могла смотреть на себя – ту, глупую, влюблённую, предавшую отца ради ублюдка.

– Раньше было лучше, – говорит Мот тихо. – Мне больше нравилось.

– Ох… – выдыхаю, касаясь губ. Начинаю посмеиваться. – Тебе показалось, что мне это важно? Ой… Мне жаль. И плевать.

Я кривлю губы в ухмылке, Мот сжимает челюсть. Атмосфера между нами натянута, вибрирует.

Воздух густой, вот-вот между атомами кислорода начнут бить молнии.

Ощущение такое, что даже слишком резкий вдох может обжечь. Взорвать всё к чертям.

Раевский криво усмехается, но глаза остаются холодными.

– Для той, кто проебалась – ты слишком много базаришь, – тянет, отталкиваясь от двери и делая шаг ко мне.

– А ты ничего не перепутал, Раевский?

Сама делаю шаг вперёд. Ненависть кипит под кожей. Толкает на безумие.

Но я не буду отступать. Не буду прятаться. Я щедро вручу Раевскому мою ненависть. Пусть захлёбывается ею.

– Я проебалась? – цежу. – Да? Я пропала? Я ограбила полицейский участок? Я украла документы?

Мот не отвечает. Лицо остаётся каменным. Только взгляд начинает темнеть.

– Это я прикрывала ублюдков, которые стреляют в людей?! – голос срывается. – Это ты сидел в крови отца, а я не приехала?!

Шаг. Ещё шаг. Я стою перед ним. Запрокидываю голову. Смотрю прямо в чёрные, пустые глаза.

– Ну? Что скажешь, Раевский?

Грудь вздымается от ярости. Кожа горит. Кровь шумит в ушах.