Я даже не смотрю на них. Смотрю только на Вику. Та сидит у окна, с рюмкой, в каком-то кружевном топе.

Красивая. Макияж в порядке. Волосы накручены. И такая пустая.

– Займись своей дочкой, – говорю тихо. – Иначе клянусь, в следующий раз вызову опеку. Со всеми бумагами, с видео, с фото. Я устрою.

– Опять двадцать пять… – Вика закатывает глаза. – Я в курсе, что вы уже пытались. Но видишь, всё отлично.

– Потому что они приходили, когда всё прилизано. Когда ты готова. Когда вон та херня убрана, – киваю на кальян. – Но однажды ты не успеешь. И плохо закончится для всех. Врубись уже, а?

Раньше я бы, может, поняла Вику и даже посочувствовала ей. В двадцать стать мамой – сложно.

Столько ответственности, когда по факту, мы сами ещё вчера были детьми. Никто не предупреждает, насколько действительно сложно во взрослой жизни. Как погано бывает.

И как хочется отмотать назад к моменту, когда главной трагедией было опоздание на свиданку и размазанная тушь.

Взрослая жизнь – дерьмо, но я умудряюсь оставаться на плаву. И Вика должна.

Потому что когда ты берёшь на себя ответственность – уже бляха нет шансов сдать назад.

Я тяну универ, где на мне висят прошлые и будущие сессии. Я тяну работу. Я тяну деньги – эти, мать их, бесконечные расходы, счета.

И всё ещё справляюсь. Как могу. Через истерики. Через слёзы. Через «я не могу», которые всё равно заканчиваются тем, что делаю. Потому что больше некому.

Я – взрослый человек. Пиздец как взрослый.

И если бы тогда, несколько месяцев назад, тест показал две полоски… Я бы справилась. Сломалась, разревелась, прокляла весь мир. Но… Взяла на себя. Как беру сейчас. Как тяну всё остальное.

И поэтому меня так сильно бесит, что Вика бросает свою малышку без внимания.

– Ой, да не ной, мать Тереза, – хмыкает соседка. – Малышка же не померла. Всё нормально.

Внутри раздувается костёр. Но раньше, чем я успеваю ответить, подрываются её дружки.

Один из них с широкой ухмылкой, будто с себя в зеркало пялится, а не на меня.

– Может, ты просто внимания хочешь? – скалится. – Не зря ж к нам в кухню шастает. Типа намёк...

– Мы вообще-то можем развлекать по очереди. Без вопросов. На ручки и тебя возьмём. Пару ещё вяков – мы найдём, как развлечь.

У меня кровь приливает к лицу, к пальцам, к губам. Всё пульсирует яростью. Я сжимаю малышку крепче, стараясь не трястись.

Мрази. Подростковый ублюдский гонор, который рано или поздно кто-то должен вышибить.

Я уже открываю рот, когда вдруг чувствую это. Его. Раевского.

Стоит позади. Волна холода поднимается по спине, воздух дружит.

– Ебало прикрыли, пока зубы целы, – рявкает Мот.

Парни застывают. Один, тот самый с «намёком», пятится. Но второй, видимо, мозг отключает совсем.

– А ты кто вообще, а? – хмыкает. – Ты чё тут решать начал? Смелый сильно?

Раевский усмехается. Медленно, мерзко, с тем самым блеском в глазах, от которого у нормальных людей срабатывает инстинкт самосохранения.

– А я по УДО за убийство тут гуляю, – отвечает спокойно. – Я вообще дохуя смелый. Проверишь?

Молчание. Парни переглядываются. Один уже побледнел. Второй сглотнул, но делает вид, что не впечатлён.

Третий смотрит в пол. Тишина становится липкой. Звенящей. Потом первый, тот, что самый смелый, вдруг прорывает:

– Нам, эээ… Наверное, пора. Мы, вообще-то, обещали быть в другом месте.

Они начинают спешно собирать вещи. Один из них, задевая табуретку, едва не падает. Явно нервничают.

Я подхожу к Вике. Вручаю ей малышку. Та машинально принимает её на руки.

– Раз вечеринка закончилась, – говорю зло. – Самое время заняться дочкой. Или я, правда, вызову опеку.

Вика сглатывает. Малышка тут же утыкается в её грудь, и Вика машинально начинает покачивать.

Глядит на Раевского, как будто тот сейчас превратится в зверя и растерзает всех.

Я фыркаю, направляюсь в свою комнату. Не оглядываюсь. Я чувствую, как злость впивается когтями в рёбра.

Но, конечно, Мот двигается за мной. У самого порога я разворачиваюсь к нему.

– Выход найдёшь сам, – хмыкаю.

– Не настроен уходить, – усмехается он в ответ. – Придётся поговорить.

– Придётся? О, Раевский, а ты с каких пор диктуешь, что мне придётся? Хочешь поговорить? О чём? Поговорим о том, как я тебе звонила? Орала в трубку? Молила, чтобы ты появился, объяснил, сказал хоть слово? А ты пропал. Растворился. Или ты хочешь поговорить о том, как ты начал это всё, Раевский? Ты когда решил использовать меня? До того, как в первый раз «похитил» на своё идиотское свидание? Или после? Когда понял, что я влюбилась и жру с ладошки?

Мот молчит. Челюсть ходит, ноздри раздуваются. Он дышит неровно. Лицо чуть перекошено.

А глаза…

Глаза не смотрят в мою сторону.

«До». Конечно «до». С первой встречи Мот решил, что может меня использовать.

Всё было ложью.

И хуже всего, что Раевский даже не пытается оправдаться.