Декабрина сразу узнала этого генерала у трона, хоть они никогда не виделись прежде. Ей были знакомы эти могучие руки, этот необъятный лоб и брови, будто сошедшие с обложки журнала по первобытной наскальной живописи. Но больше всего ее поразили запавшие, полные злобы глаза. Она видела, как повесили Барка, но перед ней стоял его живой двойник — пусть не точностью черт, но по сути. Ее передернуло от нахлынувших чувств. Показалось, будто кулак снова обрушился на ее лицо. Для нее это случилось добрых полвека назад, но такое не забывается. Этого вояку она станет обходить за версту.

По левую руку, ближе всех к королю, замер второй мужчина в скромном наряде, с единственным украшением в виде серебряной цепи на шее. Правда, ткань покрывал узор в клеточку из ярких сине-зеленых линий. Однако фасон напоминал вещи Матина, да и щеголять огромными венчиками для взбивания яиц вместо серег, как дама слева от Декабрины, этот человек не стал. Более того, он смотрел на нее по-доброму и единственный во всем зале одарил ободряющей улыбкой вместо всеобщего равнодушия и враждебности. Лицом он был смугл, как жители низовьев реки, и выглядел старше Матина в его нынешние годы — лет под пятьдесят. Но эта хрупкая фигура и искренность во взгляде неудержимо напоминали черты, которые Декабрина всегда находила привлекательными в своем втором муже.

Эти двое занимали места по разные стороны от трона, что безошибочно указывало на их высокие государственные должности. Справа — генерал Дрейкс, военный министр. Слева — лорд Джеффрим Сатин, министр финансов.

Декабрина склонилась перед королем в почтительном реверансе. Ей требовалась его помощь. Оставалось надеяться, что слухи о ее происхождении и намеки на высокое родство не успели окончательно восстановить короля против нее. Тот разглядывал гостью так долго, что ей сделалось не по себе. Очень давно никто не заставлял ее испытывать подобную неловкость. Очевидно, перед ней стоял самый могущественный правитель в этих землях, искушенный в политических играх, которыми его двор…

— Это еще кто такая? — спросил Бодилог.

Министр финансов наклонился и принялся что-то шептать ему на ухо. Декабрина буквально кожей ощутила, как бедолага безропотно несет крест бесконечного терпения.

— А-а, — протянул король. — Так ты какая-то чужеземная дворянка? С какой стати ты треплешься на каждом углу, будто мы знакомы?

— Это досадные слухи, ваше величество, — ответила Декабрина, запинаясь от волнения. Она никак не ожидала подобной… прямоты. — Я лишь говорила, что везу вам срочное известие, а люди домыслили лишнее.

— Ну так в следующий раз думай, что говоришь, — отрезал король и повернулся к секретарю со списком аудиенций. — Ладно, кто там дальше?

Секретарь, молодая женщина, тихонько назвала следующее имя, пока Декабрина стояла как громом пораженная. Столько приготовлений — и ради чего? Ради пары фраз?

— Кхм, ваше величество?

— Я тебя отпустил, — бросил король, махнув рукой. — Не знаю, как заведено в твоих краях, но здесь мы не докучаем королям, пока нас самих не спросят.

Декабрина прикусила язык и принялась лихорадочно прикидывать, как поступить. Устроить скандал? Закричать во весь голос и предсказать скорую гибель? Даже Амааль ей не поверила, так что подобная выходка — верный путь на плаху. Но в глубине души она понимала: перешагни она порог этого зала, ее больше никогда сюда не пустят.

Она промолчала, но с места не сдвинулась. Сцепила пальцы и вспомнила, как баюкала на руках больных детей. Вспомнила, как засыпала землей мертвые глаза Матина. Вспомнила, как весь мир становился холодным, точно могила.

Спина ее выпрямилась. А взгляд…

Взгляд не дрогнул.

Чуть раньше ее особенный взгляд дал осечку, это правда. Придворные тоже наловчились напускать на себя важный вид, спорить не о чем. Однако, по моему опыту, почтенные годы и подлинное, страшное горе накладывают на человека такой отпечаток, какой не подделать никакими тренировками. Это не просто выражение лица или манера смотреть, о которых мы толковали раньше. Это как умение отличать камень, веками обтесываемый ветрами, от свежевыкопанного булыжника. Конечно, кто-то разницы не заметит, но те, кто сам привык разыгрывать величие…

О, они-то все поняли сразу. Декабрина не сыпала проклятьями и не хмурила брови. Она просто стояла насмерть.

Когда толпа перестала равнодушно перешептываться и принялась вовсю разглядывать ее, она стояла насмерть. Когда объявили следующего посетителя, и тот вошел в зал, но на полпути к трону растерянно замер, озираясь по сторонам, Декабрина стояла насмерть.

Она безропотно сносила королевский гнев, который снова обратился на нее. Лицо короля налилось пунцовой краской, а брови сошлись на переносице. Декабрина не бежала от этой ярости, но, подобно утесу, рассекающему бурю, приняла удар на себя. Сделать это могла лишь женщина, закаленная восемьюдесятью годами злых ветров, и ни один придворный не сумел бы это сыграть.

«Я хоронила детей и копала им могилы голыми руками, король. Тебе меня не запугать».

И тут…