Что, если ее приключения в столице — лишь фантазия, иллюзия? Как понять, что правда, а что нет? Как могла она влюбиться так быстро и почему эта любовь до сих пор полыхает внутри? Разве это не безумие?

Запутавшись, Декабрина ощущала, что только тот миг, в котором она находится, может быть настоящим, а все остальное — лишь фальшивые воспоминания. Желание, обретшее плоть в разуме, точь-в-точь как воля, которую она навязывала крошечным демонам. Она понимала, что не может быть полностью в своем уме, ведь кто станет жить в горах, как она, ни с кем не разговаривая? Не решаясь приблизиться к другому человеку?

Декабрина двигалась дальше на юг. Сама не знала почему; ею руководил инстинкт. Исхудавшая до костей, совсем как Мегалит, истощенная и почти сломленная она наконец добралась до монастыря в самом конце реки и рухнула у дверей.

Настоятель — мужчина с круглым лицом, бородой и счастливой улыбкой — занес ее внутрь. Она узнала в нем брата Грунда еще до того, как он успел назваться, и потому прошептала ему об Амааль и ее гибели от рук демона. Позже Декабрина почувствовала себя дурой из-за того, что обо всем разболтала, но долгое одиночество лишило ее рассудительности.

В этом монастыре она прожила почти десять лет, хотя лишь к исходу второго года ощутила себя хоть немного похожей на себя прежнюю. За это время она рассказала о том, что видела, что сделала, хотя признаваться в колдовстве среди духовенства было, пожалуй, глупостью.

В конце второго года брат Грунд пришел к ней в комнату и попросил пойти с ним. Они шагали по погруженным в тишину коридорам величественного монастыря, и он заговорил в своей проницательной манере:

— Два года здесь, а ты до сих пор отказываешься разделять с нами трапезу.

— Я… не желаю быть обузой.

— Ты держишься в стороне. Тут кроется нечто большее.

Декабрина понимала, что он прав. После того как в Первом Простреле ее предали друзья, которых она завела, и сдали властям как ведьму, а затем она увидела гибель Матина и его семьи в огне… она начала отгораживаться от жизни. Так можно было защитить себя, не позволять себе слишком сильно привязываться, ведь даже если она сама не могла сказать наверняка, все ли это взаправду (пусть эти вопросы и подтачивали ее разум, лишая уверенности), нет смысла ни с кем сближаться. Только не снова.

Декабрина знала: все они обречены на смерть.

Брат Грунд не стал давить. Он высказал свое наблюдение, а затем препроводил ее в запертые дальние комнаты обширной библиотеки и открыл секцию с книгами.

— О демонах. И колдовстве.

И оставил ее.

Декабрина погрузилась в чтение, но ради собственного душевного спокойствия постаралась получше узнать тех, кто жил при монастыре. Сестру Аксву — ее разум походил на самый нижний ящик трюмо: запыленный, полный редкостей, почти никогда не нужных, но до безумия интригующих. Брата Браскофскила, чей ум был как мозаика с пейзажем — сложный, великолепный, но с кое-где потерянными кусочками. И сестру Браскофскил, чей разум напоминал дерево в золотую осень: все вокруг пестрело падающими листьями, но взамен отжившего всегда вырастало что-то новое.

Несмотря ни на что, Декабрина вновь и вновь брала себя в руки, напоминая себе о главной цели — изучить демонов. Это было ее предназначением. И пусть она уже не верила собственной памяти, но ухватилась за хрупкую надежду: все это ради чего-то нужно. Ради того, чтобы жить. Она училась, читала, буквально изнывала над фолиантами и все это время безуспешно умоляла монахов бежать, пока до них не добрался мор.

Они отказывались. Продолжали принимать беженцев, выхаживали их, а затем отправляли дальше через равнину, пытаясь спасти от невзгод.

Декабрина училась. И училась. И училась.

В какой-то момент она заметила, что брат Грунд наблюдает за ней.

— Я ведь ведьма, а значит, еретичка. Почему ты мне помогаешь?

— Это кажется правильным.

— Разве не ты здесь судья тому, что правильно, а что нет?

Он рассмеялся:

— Вовсе нет. Каждый человек сам себе судья. Я лишь пытаюсь указать направление.

— Тогда зачем направлять меня к тому, что Пророк объявил запретным?

Он вздохнул, а затем устроил свое грузное тело на сиденье подле нее.

— Надо полагать, об этом тебе рассказала Амааль? Ах, как же быстро я поймал себя на мысли, что мне не хватает ее энтузиазма…

— Но ведь эти книги под запретом? — спросила Декабрина. — Пророк не велел заниматься колдовством.

— В одном месте — да.

Она нахмурилась:

— В одном месте?

— Декабрина, подобные учения — это не разрозненные двусмысленности, которые нужно заучивать и пересказывать. Они часть единого целого. Амааль была молода, а в юности целое трудно объять разумом, поэтому зацикливаешься на каком-то одном осколке. Зрелость должна это менять. Должна.