Слова хлынули из нее бурным потоком — далеко не так чинно и гладко, как в разговоре с Джеффримом. Это был сумбурный, прекрасный взрыв наболевшего. Она то мерила шагами комнату, глотая слезы, то бессильно опускалась на стул, закрыв лицо руками, то валилась на койку и подолгу лежала, уставившись в потолок. Вам может показаться, будто мне, как профессиональному рассказчику, тяжело слушать чужую речь в таком виде: когда слова разбегаются, точно дети из школы, а затем сбиваются в кучу, словно те же дети, разом ломящиеся в лавку сладостей.

Уверяю вас, все с точностью до наоборот. Слышать историю в ее первозданном виде, со всеми чувствами пережившего ее человека… в этом кроется красота серенады, смешанная с подлинностью записи из дневника. Это одна из чистейших радостей в моей жизни, и она никогда не приедается. Любые мои попытки добавить в рассказ поэзию или игру слов вызваны лишь тем, что мне никогда не воссоздать оригинал. Он рождается лишь однажды, в тот самый драгоценный миг, и его приходится приукрашивать, чтобы сгладить неизбежную пустоту, возникающую при чужом повторении.

Декабрина закончила рассказ на том же стуле, где и начала. Сидела, обхватив голову руками, тяжело дыша и уставившись в пол, пока на щеках высыхали слезы, пролитые при упоминании Флинта и ужасе от мысли, что известия о его казни могут прийти в любую секунду.

Затем она замерла, ожидая моего ответа.

Как скажет вам любой приличный музыкант, пауза перед реакцией — знак глубокого почтения. Никогда не аплодируйте сразу после финального аккорда симфонии. Подождите. Сделайте вдох. Насладитесь моментом. И лишь затем отвечайте.

— Спасибо, — произнес я.

— За что?

— За то, что доверилась. Мне бы хотелось сделать для тебя больше, но одно я могу заявить твердо. То, что ты пережила, когда я дотянулся до духовной реальности, вся твоя вторая жизнь — это по-настоящему.

Декабрина подняла на меня покрасневшие от слез глаза.

— Но… это ведь было лишь видение возможного будущего. Ты сам подтвердил, когда я спросила.

— Да, но оно все равно было настоящим.

— Вымышленным… и настоящим одновременно?

— Такова жизнь. Послушай, Декабрина, возможно, этот опыт затронул тебя одну. Возможно, это вовсе не подлинное грядущее, а лишь один из его вариантов. Но ты прожила все те годы.

— Но ведь на это физически не было времени.

— Время — вовсе не незыблемая истина, как любят притворяться люди. Пространство, к слову, тоже. Как и наши личности или возможности, обе эти величины эластичны. Подробности не важны, просто поверь мне. Та жизнь была настоящей.

— Я… в глубине души всегда это знала. Спасибо тебе… в свою очередь, наверное… за то, что выслушал.

— Мне это только в радость. А теперь, если я хоть немного знаю твоего Пророка, он наверняка встроил в систему защиты демона парочку предохранителей и обходных путей.

— Существуют какие-то тайные слова, — вспомнила Декабрина. — Я совсем забыла об этом упомянуть! Джеффрим как раз пытается их раздобыть. Мне кажется, они позволят выпустить демона.

— Хм… — протянул я.

(На самом деле я ничего такого не говорил, а просто скорчил гримасу и принялся размышлять. Мы вставляем эти звуки в рассказ ради краткости, так что кончайте жаловаться.)

Я поднялся на ноги.

— Мне нужно взглянуть на сердце и меч. Пожалуй, после этого я смогу дать тебе кое-какие ответы.

Это было не трудно. К счастью, заклинатели пребывали от меня в полном замешательстве: они видели, как я превратился из крошечного уголька с огненным лицом в голого мужчину, и сочли меня разновидностью демона. Нам позволили пройти, а стражники в основном оставались на своих постах у входа со стороны реки. Мы смогли незаметно выскользнуть из туннеля, разминуться с патрулем и хорошенько рассмотреть замершее сердце во всем его иссохшем величии. Когда мне представился случай изучить его поближе, я остался под впечатлением.

— Ладно. — Я стоял рядом с Декабриной и разглядывал орган, уперев руки в бока. — Кажется, я понял, как он это провернул. И это добрая весть.

— Из чего следует, что есть и дурная? — спросила Декабрина.

— Я не смогу распутать этот узел за тебя, — признался я. — Сомневаюсь, что справился бы, даже вернись ко мне вся память. Видишь ли, он создал прослойку из Дыханий (или Инвеституры, близкой к Дыханиям, в которую он их перестроил) между эйоном и серебром…

Наткнувшись на ее непонимающий взгляд, я решил умерить технические подробности.