— Мам…

Я поднимаю руку.

— Просто… помолчи. Не сейчас. Пожалуйста.

Мудро рассудив, Мэл закрывает рот и хранит молчание всю дорогу до дома. Она отступает в свою Крепость Одиночества – то есть, в свою комнату; я же провожу остаток дня, в ярости отдраивая дом и стараясь не думать о том, почему я так иррационально зла из-за всего этого. И нет, я бы никогда в жизни не призналась вслух, что веду себя нелогично, но это чистая правда. Я должна дойти до этого сама, спасибо большое.

К тому времени, как у меня заканчиваются силы – но, к сожалению, не злость, – я провела генеральную уборку на кухне, включая использование стальной губки и чистящего средства на внутренней стороне дверцы духовки, отчистила затирку старой зубной щеткой и переорганизовала шкаф со стаканами так, чтобы они стояли по размеру, по возрастанию слева направо, как и должно быть в упорядоченном мире. Я вытащила все из холодильника и морозилки, выбросила банку огурцов, срок годности которых истек четыре года назад, контейнер с засохшей горчицей, банку соуса ранч, которая могла бы выиграть первый приз на научной выставке, шесть пакетов перемороженной овощной смеси со времен администрации Обамы и пакет тертого сыра, который можно было бы использовать для зарождения жизни на другой планете.

Мэл спускается вниз и застает меня за поеданием мороженого прямо из ведерка – в основном, я провожу археологические раскопки, чтобы добыть шоколадные кусочки.

— Это у нас ужин, да? — говорит Мэллори. — Я одобряю.

— Тогда бери ложку, — говорю я ей.

Она так и делает, пристраиваясь за островком рядом со мной.

— Ты выковыриваешь все хрустящие шарики.

— Ага.

— Грубо.

Какое-то время мы едим мороженое в молчании.

— Почему хоккей, Мэл? — спрашиваю я в конце концов, бросая ложку в раковину и откидываясь на спинку высокого барного стула, придвигая картонное ведерко к Мэл.

Она отвечает не сразу, неспешно собирая последние кусочки мороженого и затем отправляя картонку в мусорку. Она дочиста облизывает ложку, дышит на нее и прилепляет на кончик носа.

— Мне это нравится. Это весело.

— Мэл. Да брось. Я пытаюсь пойти навстречу.

Она вздыхает.

— Как насчет того, чтобы провести этот разговор за бокалом хорошего вина?

— Ладно, — говорю я, саркастически фыркая. — Хорошая попытка, милая.

— Попытка не пытка. — Она бросает ложку в раковину и бессознательно зеркалит мою позу: одна нога на подножке стула, другая упирается в край сиденья рядом со мной, руки обхватывают согнутое колено. — Правда в том, что мне нравится и то, и другое. Фигурное катание… это вид искусства и спорт одновременно. Оно требует точности, концентрации и креативности. Я в этом хороша. Я получаю от этого удовольствие.

— А хоккей..? — подсказываю я.

— Это просто весело, — заканчивает Мэллори за меня. — Это полная противоположность фигурному катанию. Мне не нужно думать, мне нужно просто делать. Я могу дать себе волю. Выпустить все, что внутри, и просто… — Она делает из пальцев когти и рычит. — Быть агрессивной и… не знаю. В общем, нет такого места, где я бы хотела оказаться больше, чем на льду. Я не хочу бросать фигурное катание, мам, я просто хочу добавить хоккей.

— Понятно.

Она кладет щеку на колено и смотрит на меня, склонив голову набок.

— Теперь моя очередь задать вопрос и получить честный ответ? Без ерунды, без увиливаний и отмазок, только голая правда.

— Один вопрос, — разрешаю я. — Выбирай с умом. — Я поднимаю руку. — И прежде чем ты спросишь, просто знай, что я не готова говорить о том, почему так разозлилась на катке. Я все еще пытаюсь переварить это сама и не могу пока дать тебе полностью осознанный ответ. Не знаю, меняет ли это то, о чем ты собираешься спросить.

— Не меняет. — Ее глаза выдают удивительную глубину эмоций.

— Дело не в хоккее, верно? — Она качает головой; я вздыхаю. — Ну, давай. Я постараюсь быть откровенной, в зависимости от того, что ты спросишь.

Она все равно медлит, явно нервничая перед своим вопросом; да, это точно не про хоккей.

— Что такое, Мэл? Выкладывай.

Она долго выдыхает через сжатые губы и надутые щеки.

— Мой отец.

В этом месте писатель, описывающий мою жизнь, эмоции и реакции, сказал бы что-то вроде «у нее все внутри оборвалось» или «сердце Морган ушло в пятки».

Это было бы совершенно неточно; все мое существо воспротивилось этому вопросу.

Прежде чем я успеваю ответить, дочь продолжает: — Я знаю, ты не хочешь об этом говорить. Ты обрывала этот разговор каждый раз, когда я его заводила. Я вижу этот взгляд, мам. Но я… — Она опускает голову, качая ею и пожимая плечами. — Я просто… у меня есть вопросы, на которые можешь ответить только ты, и я… мне нужно, чтобы ты об этом поговорила. — Долгая пауза, и затем ее голос, тяжелый от эмоций: — Пожалуйста, мам.