— Очень даже понимаю. Я играю в хоккей всю свою жизнь. С самого детства я знал, что буду пожарным, поэтому никогда не думал о хоккее иначе как о веселой игре с приятелями. По крайней мере, с тех пор, как мой старик перестал заставлять меня ходить на тренировки в четыре утра семь дней в неделю. Я всегда просто играл, а моя физическая форма, которую я поддерживал, будучи пожарным, позволяла мне оставаться в достаточно хорошем тонусе, чтобы в основном не отставать от других парней в лиге. Но эти благотворительные игры? Они меня просто убивают, Морган.

— Половина твоей команды вдвое моложе тебя, а средний возраст команды полицейских едва ли тридцать. — Она пожимает плечами. — Я понимаю, о чем ты.

— Неделю после прошлогодней игры я ходил так, будто мне заменили оба колена или что-то в этом роде. Мне кажется, я потерял килограмма два только из-за пота. — Я указываю на лед. — Так что в этом году я решил, что мне нужно либо взяться за дело и вернуть себе надлежащую игровую форму перед матчем, либо бросить играть и остаться за бортом с Ноэлем.

— Очевидно, ты решил привести себя в форму.

Я киваю.

— Я делаю больше упражнений на выносливость и меньше тягаю железо с парнями, и стараюсь приходить сюда два-три раза в неделю по утрам для отработки навыков и тому подобного. — Я смотрю на лед, а затем на Морган. — Когда ты один на один со льдом и привычными упражнениями, накатывает ностальгия, понимаешь?

Морган запрокидывает голову, издавая порывистый вздох.

— Еще бы. — Она смотрит на меня. — Ты сказал, что на тренировки тебя водил отец? — Я киваю, и она слегка улыбается. — А меня – мама. Она была медсестрой и работала по ночам. Она приходила домой после смены с одиннадцати ночи до пяти утра, будила меня, везла на каток и училась на дипломированную медсестру, пока я каталась.

— О чем ты ностальгируешь больше всего? — спрашиваю я.

— О боже, обо всем. О холоде, о запахе, о звуке моих коньков по льду. О том, как тебе холодно и ты вся в поту одновременно.

Моя рация на сетке ворот издает резкий звук, и я слышу свое имя. Я отставляю чашку и термос в сторону и подъезжаю к ней.

— На связи капитан Остин.

— Кэп, вы нужны нам на станции. У нас происшествие.

— Уже еду.

Я собираю свои вещи, оставаясь одной ногой на льду, другой за его пределами, и окликаю Морган.

— Надо бежать, но было здорово поболтать с тобой, Морган. Увидимся в следующий раз?

— В то же Бэт-время, на том же Бэт-канале!5 — шутит она, машет мне рукой и уезжает. — Спасибо за кофе!

Пока я еду на станцию, я ловлю себя на том, что чувствую… какую-то легкость внутри. Как будто несколько минут пустой болтовни с Морган Уилер каким-то образом…

Я даже не знаю, что именно.

Может быть, уменьшили ту тоску, что висела надо мной со смерти Тейлор.

Во время своего суточного дежурства я ловлю себя на том, что часто думаю о Морган. Больше всего я ловлю себя на том, что с нетерпением жду следующего раза, когда смогу выйти на лед на утреннюю тренировку в надежде, что она будет там.

Этот факт оставляет горький привкус во рту и чувство вины где-то под ложечкой. Наслаждаться компанией Морган кажется предательством.

Я слышу Тейлор на задворках своего сознания, называющую это чувство чушью, но я просто не могу от него избавиться.

Впрочем, это не мешает мне с нетерпением ждать новой встречи с Морган. Просто это вызывает во мне противоречивые чувства.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

——————————

МОРГАН

Мэллори покачивается на приземлении, опускает вытянутую ногу, и по инерции докатывается до бортиков, тяжело дыша.

— Ладно, мам. Я делала этот прыжок миллиард раз. Можно я уже закончу?

— Когда приземлишься чисто и не покачнешься – да.

— Я качаюсь, потому что устала! — кричит она. — Я чисто приземлюсь на соревнованиях, клянусь.

— Мэл…

Эхом раздаются мальчишеские голоса – команда до четырнадцати лет выходит на лед. За секунды на катке воцаряется хаос: человек двадцать подростков в хоккейной экипировке смеются, толкаются, разминаются, наперегонки гоняют по льду, выпендриваются и валяют дурака.

— Спасенная хоккеистами, — говорю я Мэл. — Кажется, наше время все равно вышло. Иди приводи себя в порядок.

Я остаюсь сидеть на скамейке запасных, наблюдая, как парни постепенно перестают дурачиться и начинают самостоятельную разминку, расставляя конусы и выстраиваясь в линии для отработки пасов.

На лед выходит уже знакомая мне коренастая широкоплечая фигура в черных джинсах и серой толстовке с капюшоном. Его светлые с проседью волосы прикрыты черной бейсболкой с эмблемой «Скайхокс». На нем хоккейные перчатки, в правой руке клюшка, а на шее на цепочке висит свисток.

Он издает один резкий, пронзительный свист и отпускает свисток на грудь.

— Ястребы, в круг! — гремит его голос, хриплый и грубый, разносясь по всей арене.

Мальчишки с готовностью откликаются, прекращают разминку и бегут к нему, стоящему на центральной точке вбрасывания, образуя вокруг него большой неровный круг.

— Итак, парни, — говорит Ной. — Первая тренировка в сезоне. Поднимите руки – и будьте честны, – кто из вас тратил хотя бы тридцать минут в неделю на тренировки в межсезонье?

Взлетает несколько рук.

— Кто тратил больше часа в неделю?

Еще несколько рук.

— Кто-нибудь тратил больше двух часов в неделю?