— Вера Николаевна, быть может, мы всё же объясним госпоже, что бюро ныне не действует?

— А почему? У бюро траур по моему мужу или есть какая-то серьёзная причина?

— Потому что Аграфены Львовны уже три года нет в живых.

— Но дом-то жив. Значит, и бюро существует.

— Дом не имеет привычки умирать вместе с хозяевами.

— Вот и прекрасно.

Прасковья посмотрела на неё так, будто именно в эту минуту окончательно уверилась: горячка не прошла, а просто выбрала более изощрённую форму.

Гостья тем временем сняла перчатки. Она была полновата, хорошо одета и обладала той зрелой, добротной красотой, которую легко уничтожить неправильным выражением лица. Сейчас её портили тревога и злость: губы были сжаты, подбородок напряжён, пальцы комкали письмо.

— Прошу простить мою настойчивость, княгиня, — сказала она. — Я не знала, что покойная Аграфена Львовна состояла с вами в родстве. И тем более не предполагала… после нынешних печальных обстоятельств…

Её взгляд метнулся к траурному платью.

— Печальные обстоятельства у меня нынче оптом, — ответила Вера. — Садитесь.

Прасковья шумно вдохнула, но Вера сделала вид, что не заметила. Гостья опустилась в кресло, всё ещё не решаясь положить письмо на стол.

— Аглая Степановна Морозова, — представилась она. — Вдова купца первой гильдии Андрея Филипповича Морозова. Может быть, имя покойного супруга вам известно.

Вере оно, разумеется, ничего не говорило.

— Возможно.

Это универсальное слово переживёт любую эпоху. Аглая Степановна приняла неопределённость за светскую сдержанность и немного успокоилась.

— Мой муж скончался четыре года назад. Царство небесное, человек он был достойный… хотя характером тяжёлый. Оставил мне состояние, дом на Садовой и долю в двух мануфактурах. Детей Господь не дал.

Последнюю фразу она произнесла без трагедии, но слишком быстро. Вера автоматически отметила: тема болезненная, привычно пережёванная чужими языками. Наверняка за двадцать лет брака Аглая успела услышать все возможные варианты — от «так Господь распорядился» до «сама виновата».

— И теперь вы хотите снова выйти замуж?

— Хочу.

Ответ прозвучал твёрдо, и Вера чуть улыбнулась.

За двадцать два года брака в прошлой жизни она успела понять, как легко собственное «хочу» теряется под бесконечными «надо». Поэтому твёрдое желание Аглаи понравилось ей больше, чем следовало.

— Звучит обнадёживающе.

— Что именно?

— Что вы говорите «хочу», а не «родственники считают, что мне пора снова официально страдать».

Аглая неожиданно усмехнулась.

— Родственники, княгиня, советуют мне как раз обратное. Брат уверяет, будто всякий мужчина, пожелавший жениться на сорокатрёхлетней вдове с капиталом, интересуется исключительно капиталом.

— Иногда братья бывают правы.

— Вот за этим я и пришла.

Она наконец положила письмо перед Верой.

— Его зовут Виктор Алексеевич Ратманов. Дворянин. Тридцать восемь лет. В настоящее время проживает в Никольске, прежде служил в Петербурге по министерству. Мы познакомились два месяца назад у Ладыгиных. Он сделал мне предложение.

Прасковья Ильинична едва заметно фыркнула. Вера посмотрела на неё.

— Вы знаете его лично? Или по чужим сплетням?

— Только имя слышала.

— И что говорят о нём?

— Что у господина Ратманова превосходные бакенбарды и весьма неопределённые средства к существованию.

— Прасковья Ильинична!

— Я только передаю мнение общества, Аглая Степановна. Для того оно и существует — судить обо всём, о чём ничего не знаешь.

Аглая покраснела.

— Именно поэтому я желала бы получить доказательства, а не сплетни.

Вера развернула письмо. Почерк был уверенным и красивым, содержание — исключительно романтическим. Ратманов писал, что после многих лет пустой светской жизни встретил женщину, рядом с которой впервые почувствовал себя дома. Уверял, что её состояние для него ничего не значит. Просил разрешения обратиться к брату и сделать официальное предложение.

Всё было написано слишком гладко, но само по себе это преступлением не являлось.

— И вы во всём этом сомневаетесь?

— Не сомневаюсь.

— Тогда зачем пришли — провести аудит собственного доверия?

Аглая нахмурилась, а затем нехотя призналась:

— Потому что мой брат нанял человека следить за Виктором Алексеевичем.

— И чем закончился этот детективный подряд?

— Тот ничего дурного не нашёл. Вот именно это меня и беспокоит.

Вера подняла взгляд.

— Прелестно. Чистая биография — самый дорогой вид компромата.

— Не правда ли? Человек появился в городе полгода назад, живёт в меблированных комнатах, посещает приличные дома, играет умеренно, долгов будто бы не имеет. Рассказывает о службе в Петербурге, но никто из моих знакомых не может припомнить его там. Брат говорит: гладкий господин без прошлого страшнее картёжника с долгами.