Граф Арсеньев появился без трёх минут одиннадцать, и Вера подумала, что люди с подобной пунктуальностью либо управляют империями, либо доводят до нервного тика всех, кто живёт рядом. К его приходу в бюро успели протопить обе печи, убрать большую часть пыли и вернуть на стену старую вывеску, которую мастер обещал забрать, чтобы поновить золотые буквы. Прасковья Ильинична даже поставила на стол вазу с сухими ветвями рябины, после чего долго убеждала Веру, что приличное заведение отличается от неприличного прежде всего тем, какие цветы стоят в приёмной.

Самой Вере было не до цветов. Письмо Арсеньева она перечитала вечером трижды, ночью дважды проснулась и ещё до завтрака успела придумать с десяток обстоятельств, которые могли «требовать её объяснения». Все варианты упирались в одну проблему: сказать по существу ей было нечего, потому что о последних годах Веры Оболенской она знала меньше, чем сам следователь.

Арсеньев вошёл, стряхнул с плеч редкие снежинки и окинул комнату взглядом.

— Вы всё-таки открылись.

— Звучит так, будто вы разочарованы.

— Скорее удивлён. Ещё три дня назад я полагал, что княгиня Оболенская намерена провести оставшийся срок траура вдали от света.

— А теперь я испортила вам красивую версию?

— Нет, но больше я стараюсь ничего о вас не полагать заранее. — Арсеньев снял перчатки.

— Полезная привычка для следователя.

— До знакомства с вами в этом не было необходимости.

Прасковья Ильинична принесла чай и поставила чашку перед гостем с тем особенным выражением, с каким экономки, секретари и старшие родственницы испокон веков давали мужчинам понять: вас здесь терпят, но не одобряют. Арсеньев поблагодарил её без тени насмешки, дождался, пока дверь закроется, и только после этого положил на стол узкую папку.

Вера посмотрела на папку.

— Значит, всё-таки смерть мужа?

— Именно так. — Арсеньев раскрыл папку. — Врач подтвердил то, о чём я говорил вчера. В крови Павла Сергеевича обнаружили следы сердечного средства, которое ему в последние недели не назначалось. Доза сама по себе не смертельна, однако в сочетании с его обычными лекарствами могла вызвать резкое падение давления и остановку сердца.

— «Могла» — не похоже на вывод экспертизы.

— Могла. Но могла и не вызвать.

— Очень удобная формулировка.

— Следствие редко имеет любезность сразу предложить нам готовый ответ.

Он смотрел на неё спокойно, но Вера чувствовала за этой сдержанностью холодное, точное внимание — как прикосновение тонкого лезвия. В прошлой жизни она видела такое у хороших врачей, адвокатов и мужчин, поймавших жену на лжи: человек уже знает, что что-то не сходится, и теперь просто ждёт, когда собеседник сам выберет неверный шаг.

— И что именно я должна объяснить? — спросила она.

Арсеньев достал из папки лист.

— За день до смерти князя вы приказали удалить из спальни его прежнее лекарство.

— Не припоминаю, поэтому не могу отрицать, — ответила Вера, не шелохнувшись.

— Так утверждают.

— Кто это утверждает?

— Горничная, камердинер князя и доктор Крылов.

Прекрасно. Вера мысленно выругалась.

— И как же я это объяснила?

— Что лекарство ему вредит.

— Возможно, и вредило.

— На основании чего вы сделали такой вывод?

— Сейчас я не могу вспомнить даже сам факт запрета, не говоря уж о его причинах.

— По-прежнему? — Арсеньев едва заметно прищурился.

— Алексей Андреевич, я понимаю, насколько удобно было бы вам, если бы после горячки память возвращалась по вашему расписанию. Боюсь, она со мной не советуется.

— А некоторые вещи вы вспоминаете весьма своевременно.

— Например? Давайте составим список подозрительно удачных воспоминаний.

— Вы прекрасно ориентируетесь в финансовых бумагах. Ведёте беседы с клиентами так, будто занимались этим прежде. Вчера сумели по поведению господина Ратманова определить, что он лгал о брате.

Вера почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот он, опасный край.

— Вы хотите обвинить меня в том, что после болезни я стала умнее?

На несколько мгновений в комнате повисла тишина.

— Нет, — произнёс Арсеньев. — Я хочу понять, что с вами произошло.

— Если разберусь в том, что со мной произошло, вы будете первым, кого я уведомлю. — Вера взяла со стола чашку, хотя пить не хотелось.

— Буду признателен.

— И что теперь?

— Мне всё же необходимо выяснить, почему вы вмешались в лечение мужа.

— Не знаю. Очень неудобная фраза, зато неизменно правдивая.

— Вы с ним ссорились в тот вечер.

— А что об этом говорят слуги?

— Говорят, что скандал слышало полдома.

Вера медленно поставила чашку.

— Интересно, из-за чего?

— Вы требовали, чтобы князь отдал вам какие-то бумаги, — после короткой паузы ответил Арсеньев.

Холод полоснул вдоль позвоночника.

— Есть предположения, какие именно?

— Этого никто не знает. Но ваш муж велел запереть кабинет и заявил, что скорее сожжёт их, чем отдаст вам.

Реестр? Картотека? Или что-то совсем другое?

Вера удержала на лице спокойное выражение.

— А дальше по стандартному протоколу — обморок, труп, наследство?