И вдруг она подумала об Алине. Если Екатерина действительно умерла, дочери тоже пришлось принять реальность, которую она не выбирала и не могла изменить. Только к Алине через четыре дня никто не придёт и не скажет, что всё это было ошибкой.

Вера резко оборвала мысль.

— Где Руднев? — спросил Арсеньев.

Мещерский помолчал.

— Не знаю.

Вера посмотрела на него. Лгал он плохо.

— Алексей Андреевич.

— Я вижу.

Арсеньев подошёл ближе.

— Поручик Мещерский, если вы и дальше будете скрывать местонахождение человека, подозреваемого в присвоении казённых средств, отвечать придётся уже вам.

— Он невиновен!

— Тогда ему тем более разумно явиться и дать показания.

— Вы не понимаете…

— Так объясните.

Мещерский сжал кулаки.

— Он считает, что кражу подстроили, и хочет найти настоящего виновника.

— Где?

— На старой мельнице за городом. По крайней мере, вчера он был там.

Софья тихо произнесла:

— Он жив.

Никто не ответил.

— Он жив, — повторила она, и на этот раз голос сорвался.

А потом она ударила Мещерского по лицу — звонко, совсем не по-дворянски. Прасковья Ильинична, наблюдавшая из дверей, одобрительно кивнула.

***

На старую мельницу Арсеньев Веру, разумеется, брать не собирался. После десятиминутного спора он произнёс несколько слов, которые Вера предпочла бы не повторять даже мысленно, а затем согласился, чтобы она поехала следом, при одном условии: из экипажа не выходить.

— Договорились, — сказала Вера. — Я останусь в экипаже ровно до первого убедительного повода нарушить обещание.

— Почему мне кажется, что вы и не собираетесь его сдерживать?

— Потому что вы постепенно начинаете разбираться в людях.

Он мрачно посмотрел на неё, но промолчал.

Мельница стояла у замёрзшей речки. Серое строение с перекошенными крыльями напоминало огромную мёртвую птицу. Двое городовых вошли первыми, Арсеньев — следом. Через пять минут изнутри донеслись шум, ругань и треск досок.

Вера выдержала ещё секунд двадцать, вышла из экипажа и поднялась по ступеням.

— Княгиня! — рявкнул изнутри Арсеньев.

— Значит, живы, — пробормотала она и вошла.

Семёна Петровича Руднева держали двое городовых. На фотографиях он выглядел привлекательнее: перед Верой стоял худой, небритый мужчина в грязной одежде, с синяком под глазом. Он сопротивлялся недолго, потом увидел Веру и застыл.

— Это ещё кто?

— Женщина, у которой в приёмной сидят три ваши вдовы.

Выражение его лица стоило поездки.

— Три?..

Арсеньев медленно повернулся к нему.

— Вам неизвестно, сколько у вас жён?

— Я всё могу объяснить.

— Очень надеюсь, Семён Петрович.

Вера посмотрела на живого покойника, беглеца и мужа сразу трёх женщин.

— Особенно мне интересно, кто тогда умер вместо вас.

Руднев побледнел.

Визуал к главе 8

Глава 9. Запись, которой не должно быть. Часть 1

За последние сутки Вера узнала о Семёне Рудневе две вещи.

Казённые деньги он не крал.

Зато успел жениться трижды, так и не расторгнув первого брака.

Вера устало вздохнула.

— Мужчины удивительно любят эту фразу: «Я всё могу объяснить».

Руднев посмотрел на неё с отчаянием.

— Первый брак был ошибкой молодости. Мы с Варварой давно расстались.

— Но не развелись.

— Это было сложно.

— Даже не сомневаюсь.

— Елизавета… там обстоятельства…

— А Софья?

Он замолчал, и тут его лицо изменилось по-настоящему.

— Софью я люблю.

— Какое облегчение, — сказала Вера. — Хоть одну.

Арсеньев отвернулся, и его плечи дрогнули. Вера прищурилась.

— Вы смеётесь?

— Нет.

— Вы смеётесь.

Он повернулся, и впервые она увидела его без привычной сдержанности — короткая улыбка неожиданно молодила и смягчала суровые черты. Их взгляды встретились, но серьёзным он стал не сразу. На одно лишнее мгновение позже, чем следовало.

— Прошу простить, княгиня.

— Я подумаю, но не обещаю.

— Ничего, я переживу.

И в этот момент Вера поймала себя на неприятно ясной мысли: красивым Арсеньев становился не тогда, когда хмурился, словно герой дорогого портрета, а когда забывал о своей обычной сдержанности. Она тут же отвернулась. Совершенно незачем замечать подобные вещи в мужчине, который выяснял, не причастна ли она к убийству собственного мужа.

В прошлой жизни она была уверена, что с этой частью биографии покончено: двадцать два года брака, один бывший муж — вполне достаточно, чтобы разочароваться. Новая жизнь, похоже, не собиралась считаться с её выводами.

***

К вечеру Арсеньев принёс из полка две ведомости и признание писаря. В одной подпись Руднева была настоящей, во второй — подделанной. Писарь несколько месяцев понемногу присваивал казённые деньги и рассчитывал свалить недостачу на офицера с долгами и сомнительным прошлым.

— Значит, я говорил правду, — глухо произнёс Руднев.

— Относительно казённых денег — да, — ответил Арсеньев. — Не торопитесь считать сегодняшний день удачным.