В прошлый раз я тоже надеялась.

До самого последнего момента.

Даже когда свекровь унижала меня перед гостями, я продолжала смотреть на окна и ждать мужа. Даже когда слуги преградили дорогу, находила разумное объяснение распоряжению насчёт лошадей. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что никто не собирается спасать меня только потому, что мне плохо.

В этот раз я не могла позволить себе приехать туда без выхода.

Не потому, что уже решила умереть.

Потому что хотела иметь право не умирать по-настоящему.

Я вышла в коридор и направилась в комнаты матушки.

Там почти ничего не изменилось после её смерти. Мы убрали личные вещи, которые слишком больно было видеть каждый день, но мебель осталась прежней. Те же светлые шторы, тот же туалетный столик с овальным зеркалом, тот же шкаф, пахнущий лавандой и деревом.

Шкатулку я нашла на нижней полке.

Она оказалась тяжелее, чем я помнила.

Я поставила её на стол и несколько секунд просто смотрела на замок, чувствуя совершенно нелепое сопротивление. Будто открыть крышку означало признать, что я всерьёз рассматриваю возможность однажды воспользоваться содержимым.

Потом всё-таки повернула ключ.

Внутри лежало ровно то, что я помнила.

Письма. Украшения. Засохший цветок между страницами маленького молитвенника. И бархатный футляр.

Я открыла его.

Тёмное стекло почти не отражало свет. Серебряная пробка потемнела от времени, но осталась целой, а тонкая бумажная полоска вокруг горлышка сохранила два слова, написанные рукой Джульетты.

«На случай».

Глава 39

Я не удержалась и тихо фыркнула.

Даже спустя десятилетия бабушка умудрялась звучать так, словно речь шла не о собственных похоронах, а о запасной паре перчаток.

Под флаконом лежала записка.

Я развернула её осторожно, боясь порвать старую бумагу.

Несколько строк объясняли то, что когда-то рассказывала матушка: первые признаки действия появляются быстро, но сколько времени проходит до полного угасания, Джульетта почему-то не написала. Только перечислила их: слабость, холод, перебои сердца, помутнение зрения. После того как жизненные процессы полностью остановятся, состояние должно продлиться двое суток. Магическое поле тоже подавлялось полностью, а пробуждение происходило постепенно.

Внизу отдельно было написано, что состав не теряет свойств, пока флакон запечатан.

Я перечитала последнюю строчку дважды.

Магические зелья действительно могли храниться десятилетиями.

Особенно такие.

Я опустилась на стул и поставила флакон перед собой. Если всё повторится, у меня будет выход. Эта мысль принесла облегчение настолько сильное, что мне стало почти стыдно. Я не обязана бежать через двор. Не обязана прорываться к карете. Не обязана спорить с людьми, которые уже решили, что знают, где моё место.

Если другого выхода не останется, герцогиня Генфер просто умрёт.

Никто не сможет обвинить её в бегстве. Никто не придумает любовника. Никто не скажет, что я опозорила мужа, бросив его после свадьбы. Мне устроят похороны, положат в гроб цветы, запрут саркофаг и оставят в покое.

Через двое суток я открою глаза.

Я коснулась пальцем холодного стекла и почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло.

Хорошо. Допустим.

Я «умру».

А дальше?

Этот вопрос почти сразу уничтожил всё облегчение.

Меллифора Генфер после похорон перестанет существовать не только для Эремона. Для всех.

Я не смогу вернуться в собственный дом и сообщить слугам, что смерть оказалась недоразумением. Не смогу прийти в банк, снять деньги или потребовать доход с земель. Любой документ на моё имя будет принадлежать мёртвой женщине. Даже если я доберусь до другого города, мне понадобится имя, происхождение, история, деньги и хотя бы минимальное объяснение, откуда всё это взялось.

Новая жизнь красиво звучала в рассказах Джульетты, потому что никто никогда не спрашивал, как именно бабушка собиралась покупать первый ужин после побега из фамильного склепа.

Я усмехнулась, но на этот раз веселья не почувствовала.

В голове одна за другой возникали проблемы, и каждая следующая делала план безумнее предыдущего.

Я могу взять деньги заранее. Но крупная сумма исчезнет перед моей смертью и неизбежно вызовет вопросы.

Можно спрятать драгоценности. Но продать фамильные украшения женщине без имени будет непросто, а любой хороший ювелир запомнит вещь герцогини Генфер. Меня даже могут обвинить в воровстве. И тогда всё вскроется. Мне придется сообщить, что смерть была ложной, иначе меня повесят.

Можно придумать новое имя.

Только имя само по себе ничего не даёт. Благородная женщина не появляется из воздуха. У неё должны быть родственники, документы, история, знакомые.

Я закрыла глаза и устало провела ладонью по лицу.

И увидела на столе конверт из Деруа.

Вернее, вспомнила про него.