Именно поэтому я не могла просто запереться в комнате и отказаться ехать.

Если Эремон прав, я разрушу собственный брак из-за будущего, которое больше не существует. Я сама превращу вчерашнюю счастливую свадьбу в скандал. А человека, которого ещё несколько часов назад любила, — во врага, даже не дав ему возможности сделать хоть что-нибудь иначе.

Эта мысль причиняла почти столько же боли, сколько воспоминание о ступенях.

Я слишком хорошо понимала, насколько несправедливо обвинять мужа в поступках, которых он пока не совершил, и слишком хорошо помнила, сколько крови осталось на камне из-за того, что в прошлый раз доверилась ему безоговорочно.

Мне требовалось не решить, прав ли Эремон.

Мне требовалось сделать так, чтобы цена моей ошибки больше не оказалась такой высокой.

Я придвинула кресло к окну, забралась в него с ногами и почти час перебирала возможные выходы, пока за стеклом медленно менялся свет. Иногда мне казалось, что я наконец нашла решение, но стоило пройти его мысленно до конца, как обнаруживалась очередная стена.

Можно было не ехать в Генфер. Тогда второй день свадьбы сорвётся, гости разъедутся, а к вечеру половина столицы узнает, что герцогиня Генфер отказалась появиться в доме мужа на следующий день после венчания. Причину никто слушать, разумеется, не станет. Скандалу вообще редко требуется причина, когда у него есть молодая жена, брачная ночь и достаточно скучающих людей.

Можно было сбежать.

Эта мысль продержалась дольше остальных, потому что в ней хотя бы чувствовалось движение. Уехать из столицы, пока Эремон летит в Генфер, взять деньги, несколько платьев и исчезнуть прежде, чем муж поймёт, что произошло. Только уже через несколько минут я представила последствия и почувствовала, как неприятно сводит живот.

Замужняя женщина не исчезает просто так.

Она обязательно исчезает с мужчиной.

Если мужчины нет, его придумают.

Найдётся кто-нибудь, с кем я слишком долго танцевала, кому однажды улыбнулась или позволила проводить себя до экипажа. Через неделю мне подарят любовника, ещё через две — тайную беременность, а к концу месяца я сама уже едва узнаю себя в рассказах людей, которые никогда со мной не разговаривали.

Отец всю жизнь учил меня, что честь иногда остаётся единственным имуществом, которое невозможно купить обратно, если однажды позволил его отнять.

Я не хотела отдавать свою репутацию на растерзание скучающему обществу, охочему до любого повода и скандала.

Тем более вот так.

Развод был честнее, но не быстрее.

Я уже знала это. Даже если поверенный начнёт процедуру сегодня, мне всё равно придётся объяснять причины, ждать слушаний, отвечать на вопросы, а до решения суда оставаться женой Эремона.

И если муж решит, что развод — всего лишь истерика напуганной женщины, у него останется не только время, чтобы переубедить меня. Я всё ещё буду его женой. Он сможет потребовать моего возвращения в Генфер, и тогда уже мне придётся доказывать, почему я имею право не возвращаться.

Доказывать чем?

Тем, что однажды уже умерла на ступенях его дома?

Я закрыла глаза.

Вот в чём была настоящая ловушка. Просто уехать я могла. Перестать быть женой Эремона — нет.

Через несколько часов выбирать предстояло уже не между браком и разводом, а между доверием и жизнью.

Глава 37

Я устало откинулась на спинку кресла и посмотрела на потолок.

Комната казалась слишком мирной для мыслей, которые приходили мне в голову. Возле окна стояли свадебные цветы, на кресле лежала белая накидка, за дверью время от времени проходили слуги, готовившие меня к самому счастливому дню после венчания. Только я уже знала, что несколькими часами позже могу снова лежать на камне и смотреть, как кровь собирается возле пальцев.

От воспоминания кожа на затылке сжалась сама собой.

Я провела рукой по волосам, нащупывая совершенно целую кожу, и вдруг подумала, что лучше умереть, чем второй раз пережить то унижение.

Мысль оказалась настолько дикой, что я даже усмехнулась.

Умирать мне совершенно не хотелось!

Одного раза вполне хватило, чтобы понять: смерть сильно переоценена теми, кто никогда не пробовал. И уж тем более теми, кто восхвалял ее в стихах и прозе. Глупые, глупые люди романтизировали смерть, пытаясь придать ей какой-то шарм, называя ее Господином или Дамой.

Я прикрыла глаза, всё ещё слабо улыбаясь собственной глупости, и именно тогда вспомнила матушку.

Не саму её сначала, а голос.

Она рассказывала эту историю поздними вечерами, когда отец уже уходил к себе, а мы оставались вдвоём возле камина. В детстве я считала её одной из самых смешных семейных легенд и каждый раз просила повторить момент, когда бабушка Джульетта впервые увидела собственного жениха и вместо того, чтобы выпить приготовленное зелье, решила, что смерть может немного подождать.

Я медленно выпрямилась.

Улыбка исчезла с моего лица.