Голос сорвался, и я сразу почувствовала, как внутри поднимается паника.

Эремон видел её. И всё равно не отступил.

— Далась тебе эта традиция. Еще раз говорю. Никто не хотел тебя унизить. К тому же, я уверен, что матушка проверяла твой характер.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Что? Это была проверка характера? — спросила я, глядя на Эремона.

— Думаю, да.

Ответ пришёл слишком быстро.

— И как, по-твоему, я должна вести себя на этой «традиционной встрече молодой жены»? — спросила я, чувствуя себя так, словно меня уже снова облили сахарной водой.

Эремон на мгновение прикрыл глаза, будто уже начинал уставать от разговора, но когда снова посмотрел на меня, в голосе не было раздражения.

— Вот смотри. Во сне ты сразу восприняла всё как нападение и решила, что тебя унижают. А сегодня попробуй улыбнуться и посмеяться вместе со всеми. Попробуй не перечить маме. Попробуй увидеть в этом древнюю традицию, а не унижение, — произнёс Эремон.

В груди стало тесно.

Я вдохнула, но воздуха не хватило. Перед глазами на мгновение возникло белое платье, мокрый подол и пух, прилипший к ресницам. Я почти почувствовала сахар на губах.

Эремон сразу заметил.

Он поднял ладонь, но не коснулся меня, только остановил её в воздухе, будто хотел удержать меня от падения одним жестом.

— Всё зависит от того, как ты сама видишь ситуацию. Если ты перестанешь видеть в ней нечто ужасное, то, я уверен, всё будет хорошо.

Глава 30

Я смотрела на него и вдруг почувствовала странное, почти болезненное раздвоение.

Мне хотелось сказать, что я его не узнаю.

И одновременно я узнавала его слишком хорошо.

Вот он, тот мужчина, которого я любила. Рассудительный, уверенный, привыкший видеть решение там, где остальные видят проблему. Он действительно не собирался причинять мне боль. Он собирался сделать всё правильно и потом показать мне, что я напрасно боялась.

То есть доказать, что боли вообще не должно было быть.

— Вы хотите повторить всё это, чтобы убедить меня, что я неправильно поняла собственное унижение? — прошептала я.

На скулах Эремона проступили жёсткие тени.

— Я хочу, чтобы ты перестала считать себя униженной заранее только потому, что во сне всё закончилось худшим образом.

От ответа по телу прошёл холод.

Он сделал шаг ближе.

Медленно.

Давая мне возможность отступить.

Я не двинулась, хотя плечи напряглись, а сердце застучало чаще. Эремон тоже заметил это, но теперь не остановился совсем, лишь оставил между нами несколько дюймов, не касаясь.

И этого оказалось достаточно.

От его близости низ живота неприятно сладко свело, и я почти возненавидела собственное тело за то, что оно до сих пор помнило совсем другого Эремона — мужчину, к которому хотелось тянуться, а не от которого хотелось держать расстояние.

— Вчера ты любила меня, — произнёс он тихо. — И сегодня всё ещё любишь. Я вижу это каждый раз, когда ты забываешь бояться и смотришь на меня так, как раньше.

Я почувствовала, как щеки вспыхнули.

Хотелось отвернуться, но он уже поймал взгляд.

— Ты не узнала обо мне ничего нового, Меллифора. Я не предавал тебя, не лгал тебе и не изменял. Я не сделал ничего из того, за что ты могла бы сейчас возненавидеть меня. Но ты собираешься разрушить наш настоящий брак, требуешь развода и отказываешься от второго дня свадьбы из-за сна, который сейчас принимаешь за будущее. Ты только вдумайся.

Голос Эремона стал тише, и от этого каждое слово ощущалось почти прикосновением.

Он был слишком близко. Слишком красив. Слишком знаком.

И хуже всего — слишком прав в одном. Я всё ещё его любила.

Любовь сидела во мне, отравленная страхом, но живая. От одного его взгляда сердце всё равно сбивалось, а тело помнило, как приятно было раньше стоять рядом с ним.

— Для меня оно было, — прошептала я.

Глава 31

Эремон несколько секунд молчал, и впервые за весь разговор на его лице не осталось ни раздражения, ни уверенности человека, который уже нашёл правильное решение.

Его взгляд задержался на мне дольше обычного, будто он пытался представить мой кошмар так, как пережила его я: мокрое платье, кровь на камне, невозможность подняться.

Потом герцог медленно выдохнул и посмотрел на часы.