— А приданое? Она тоже требовала его ради моей безопасности? Большие деньги портят женщину? Так что ли получается? — спорила я, поражаясь его спокойствию.

На этот раз герцог замер.

Я сразу поняла, что попала туда, где объяснение закончилось.

— Вот в это я не верю, — произнёс он после паузы.

Слова оказались почти страшнее всех предыдущих.

— Почему?

— Потому что моей семье не нужны твои деньги, — усмехнулся он. — Я понимаю, если бы мы бедствовали. Или были в долгах, как многие аристократы. Но, поверь, мы очень богаты. И твое приданое…

Я почувствовала, как лицо начинает гореть, поэтому перебила его.

— Я не спрашивала, нужны ли они им. Я сказала, что ваша мать потребовала их.

— Во сне, Меллифора, — заметил Эремон.

Последние два слова он произнёс мягко.

От этого стало только больнее.

Я отвернулась и стиснула пальцами ткань юбки. Мне хотелось кричать, но кричать было не на что. Эремон стоял передо мной совершенно спокойный, рассудительный, готовый слушать, и именно поэтому каждая его фраза ложилась тяжелее, чем открытое обвинение во лжи.

— Значит, если однажды я скажу вам одно, а ваша мать другое, вы поверите ей?

Глава 27

Он резко поднял взгляд, и я сразу поняла, что вопрос застал его врасплох.

На несколько секунд в лице Эремона появилось то редкое выражение, когда привычная уверенность давала трещину и ему требовалось время, чтобы подобрать ответ. Мне почему-то захотелось, чтобы он не успел. Чтобы хотя бы раз сказал первое, что пришло в голову, и я наконец услышала правду без красивых слов.

— Я не говорил, что не поверю тебе, — произнёс он наконец, нахмурившись. — Я верю, что тебе приснился этот кошмар и что для тебя он был реальным. Но ты сейчас просишь меня осудить людей, которых в этой жизни ни разу не видела, за поступки из сна. Послушай сама, как это звучит.

Я уже открыла рот, готовая возразить, и вдруг поняла, что не знаю как.

Потому что для него всё действительно выглядело именно так.

Перед Эремоном стояла женщина, которая вчера добровольно стала его женой, а сегодня рассказывала страшную историю о его матери и сёстрах, с которыми ещё не была знакома наяву, и требовала развода. И каким бы настоящим ни казался мне холод камня под щекой, сколько бы раз я ни чувствовала собственную кровь на пальцах, доказать ему прожитое было невозможно.

От бессилия защипало глаза.

— Я их встречала, — всё-таки прошептала я. Голос предательски дрогнул, и пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Я разговаривала с ними. Я помню их лица, голоса, каждое слово. Для меня это не рассказ о людях, которых я никогда не видела.

Эремон смотрел долго, тяжело, будто пытался одновременно удержать две несовместимые истины.

— Для тебя — нет, — произнёс он тише. — Потому что сон был слишком настоящим. Но это был сон. Я вижу, что ты помнишь его как прожитый день, и не собираюсь спорить с тем, насколько сильно он тебя напугал. Но совпадения, даже очень точные, не превращают кошмар в будущее.

Эта спокойная уверенность ударила больнее прямого отказа поверить.

Я отвернулась к окну, потому что больше не могла смотреть ему в лицо. Солнечный свет лежал на подоконнике ровной золотой полосой, и от этой мирной, обычной картины происходящее казалось ещё более неправильным. Для меня несколько часов назад смерть была настоящей. Теперь мужчина, которого я любила, стоял за моей спиной и спокойно объяснял, что в реальности я никогда не умирала.

— Меллифора, посмотри на меня, — послышался его голос.

Я не повернулась.

Эремон не подошёл ближе, и от этого стало ещё хуже. Я уже успела заметить, что он запомнил мою реакцию на прикосновение и теперь контролировал каждое движение рядом со мной.

— Я не говорю, что ты лжёшь или всё выдумала нарочно. Я верю, что тебе приснился этот кошмар и что во сне всё было страшно реальным. Но сон не доказывает намерений каждого человека в том дворе. Ты хочешь, чтобы за несколько минут я перечеркнул всю свою жизнь и решил, что моя мать и мои сёстры способны намеренно унижать мою жену, удерживать её силой и пытаться отобрать имущество только потому, что именно так всё выглядело в твоём кошмаре.

Слеза всё-таки скользнула по щеке. Я стёрла её так резко, что кожа под пальцами вспыхнула болью, и тут же разозлилась на себя. Плакать перед ним не хотелось. Особенно сейчас, когда каждая слеза будто подтверждала его уверенность, что я просто слишком потрясена пережитым.

— Потому что они ваша семья, — глухо сказала я, всё ещё глядя в окно.

Эремон даже не попытался отрицать.

— Да.

Я медленно обернулась.

Он стоял возле стола, высокий, спокойный, совершенно уверенный в собственном ответе. Ни смущения, ни попытки смягчить сказанное. Для него в этом действительно не было ничего постыдного.

— И это всё объясняет? — спросила я, вспоминая холод камня под щекой и свою последнюю мысль перед тем, как мои глаза закрылись.