От последних слов кожу словно снова стянуло высохшим сахаром.

Я машинально провела ладонью по шее, хотя она была чистой и сухой, и на мгновение почти почувствовала липкую дорожку воды, заползающую под корсаж.

— Потому что они не считали, значит, и я не должна? — спросила я, дрогнувшим голосом.

Эремон заметил движение моей руки, но на этот раз не приблизился.

— Потому что намерение имеет значение. Если один человек желает другому счастья, а тот воспринимает это как оскорбление, ещё не значит, что первый действительно хотел его оскорбить. Ты могла испугаться. Могла не знать обычая, растеряться из-за толпы, разозлиться после удара ведром. Я этого не отрицаю.

— Мне разбили голову! — возразила я.

— Во сне это произошло случайно, — сразу поправил он, и от его уверенности меня передёрнуло.

Наверное, Эремон увидел это по моему лицу, потому что челюсть у него напряглась.

— И вот это я считаю недопустимым, — добавил он уже жёстче. — Ребёнку вообще не следовало доверять тяжёлое ведро, если он не мог его удержать. Если бы в реальности всё случилось именно так, как тебе приснилось, лекаря должны были бы позвать немедленно. С этим я спорить не буду.

Только виноватым в моём кошмаре по-прежнему оставался один ребёнок.

Глава 25

На несколько секунд мне действительно стало легче. Настолько, что в груди что-то болезненно потянулось к нему навстречу. Он говорил именно те слова, которых я ждала тогда, стоя перед его домом с кровью на перчатке. Запоздалые, произнесённые в мире, где раны ещё не существовало, но всё равно способные задеть то место внутри, которое до сих пор болело.

А потом я вспомнила остальное.

— Они смеялись, Эремон.

Герцог выдохнул и провёл ладонью по лицу, словно только сейчас начинал понимать, насколько разными мы видим один и тот же эпизод.

— Это обряд второго свадебного дня, Меллифора. Ты предлагаешь гостям рыдать на встрече молодой герцогини? — спросил Эремон с искренним недоумением.

У меня внутри всё оборвалось.

Он сказал это совершенно спокойно.

Не желая сделать больнее, не издеваясь, даже не защищаясь. Для него ответ действительно был очевидным.

— Над молодой женой, которая стоит перед ними вся мокрая, в перьях и с разбитой головой?

— Не над твоей болью, — терпеливо поправил Эремон. — Над самой ситуацией. Я понимаю, что после удара всё могло выглядеть иначе, но ты сейчас приписываешь каждому человеку во дворе одинаковый злой умысел. Ты уверена, что они собрались посмотреть на твоё унижение. Я вижу родственников и соседей, которых пригласили встретить новую герцогиню по древнему семейному обычаю.

Грудь начало сдавливать так сильно, что пришлось глубже вдохнуть. Я вспомнила корзину у ног Ирианны, белые перья в её руках, улыбки, от которых хотелось провалиться под землю. Перед глазами снова возникло лицо свекрови, когда я показала ей испачканную кровью перчатку.

— Ваша мать сказала, что я слишком изнеженная, чтобы рожать детей. Перед всеми. Потом обсуждала, сколько именно детей я должна вам родить! Разве это не считается бестактным? — произнесла я, глядя ему в глаза.

На лице Эремона мелькнуло раздражение, но совсем не такое, какого я ждала.

— Матушка говорит прямо. Иногда слишком прямо, особенно когда считает человека уже своим. После смерти отца была главой большого дома и привыкла обсуждать наследников так же спокойно, как урожай или ремонт крыла поместья. Я не утверждаю, что мне нравится эта её привычка, но делать из неё доказательство ненависти к тебе тоже не стану.

Я смотрела на него и чувствовала, как под рёбрами медленно растёт холод.

Каждому поступку находилось объяснение.

Не ложь. В этом и заключалось самое страшное. Эремон действительно верил тому, что говорил.

Глава 26

— А когда мне не дали уехать? — дрогнувшим голосом спросила я.

Теперь он нахмурился.

— Во сне ты собиралась отправиться в столицу ночью, после долгой дороги, с разбитой головой и в состоянии, в котором едва держалась на ногах. Даже там слуги могли остановить тебя не потому, что хотели удержать пленницу, а потому, что не позволяли раненой женщине одной отправиться ночью по дороге.

Я почувствовала, как ладони вспотели.

— Значит, удерживать меня силой тоже нормально? — я едва не выкрикнула эти слова.

— Я этого не сказал.

— Они встали перед каретой и не дали пройти! — кричала я, вспоминая лица и голоса.

Эремон несколько секунд молчал, и я видела, как он подбирает слова, стараясь не задеть меня ещё сильнее. От этой осторожности становилось только хуже.

— Я сказал, что хочу понимать, почему этот сон так тебя напугал. Но даже в нём между «удерживали пленницу» и «не позволили раненой женщине одной отправиться ночью по дороге» существует разница. Ты проснулась уже уверенной, что речь шла о первом.

Я нервно рассмеялась, но смех вышел коротким и каким-то больным.