От этого простого движения вся сцена внезапно изменилась. Он больше не нависал надо мной своим ростом, не стоял между мной и дверью, не требовал ответа. Теперь именно я оставалась на ногах, а герцог смотрел на меня снизу вверх.

— Рассказывай, что тебе снилось, — предложил он.

Я закрыла глаза на несколько секунд, а потом открыла их.

Наверное, выражение моего лица получилось достаточно красноречивым, потому что Эремон чуть склонил голову.

— Вы серьёзно хотите слушать мой кошмар? — спросила я, понимая, как это всё прозвучит.

— Предельно серьёзно. Значит, это был кошмар, верно? — спросил Эремон, пока я пыталась мысленно подобрать слова.

Я нервно усмехнулась.

— И вы спокойно поверите, что ваша жена решила требовать развода из-за того, что ей что-то приснилось? — спросила я, глядя ему в глаза.

На этот раз он всё-таки улыбнулся, но уже иначе — не тепло и не насмешливо, а с той спокойной уверенностью человека, которому кажется преждевременным делать выводы, пока он не услышал все факты.

— Нет, — ответил Эремон. — Я пока вообще ни во что не собираюсь верить. Но если женщина, которая вчера после венчания спрашивала, нельзя ли нарушить обычай и не проводить первую ночь отдельно, сегодня смотрит на меня так, будто успела за эти несколько часов возненавидеть, я предпочту сначала узнать причину. А уже потом решать, насколько разумно рушить брак из-за сна.

Я невольно фыркнула.

Эремон заметил и чуть улыбнулся шире.

И снова сердце предательски дрогнуло.

Вот за это я тоже его любила.

А теперь никак не могла понять, что делать с любовью к человеку, которого сама же уже начала бояться.

Глава 19

— Вы точно подумаете, что я — сумасшедшая, — горько усмехнулась я.

На губах Эремона мелькнула знакомая усмешка, и от одного этого движения у меня внутри болезненно сжалось что-то слишком живое, слишком упрямое, не пожелавшее умереть вместе со мной на каменных ступенях.

— Меллифора, я дракон, — заметил он, откидываясь в кресле и глядя на меня с тем спокойным вниманием, которое прежде неизменно действовало лучше любых уговоров. — Моя бабка до самой смерти уверяла, что однажды полчаса спорила с собственным портретом, а двоюродный дед три года не спал в полнолуние, потому что считал, будто луна следит лично за ним. После моей семьи понадобится нечто посерьёзнее дурного сна, чтобы я решил, будто моя жена сошла с ума.

Смешок вырвался сам, совершенно против моей воли.

И почти сразу застрял где-то в груди, превратившись в боль.

Потому что именно так он всегда со мной разговаривал. Никогда не смеялся над моим страхом и не пытался доказать, что он глупый.

Эремон просто ждал до того момента, когда тревога начинала сдавливать горло слишком сильно, а потом находил одну фразу, от которой становилось легче дышать. Я раньше считала это одним из его лучших качеств. Сейчас же каждое хорошее воспоминание цеплялось за другое — за кровь, мокрый шёлк и тот проклятый дом, — и от этого хотелось содрать собственную память вместе с кожей.

Эремон заметил мою улыбку. В золотисто-карих глазах на мгновение появилось тепло, от которого раньше у меня подкашивались колени совсем по другим причинам.

— Вот так уже больше похоже на тебя, — произнёс он тише.

И именно тогда слёзы окончательно подступили к глазам.

Я резко повернулась к окну, будто за стеклом внезапно произошло что-то невероятно интересное. Солнечный свет расплылся перед глазами, и пришлось несколько раз моргнуть, чтобы не дать слезам сорваться. Почему-то плакать при нём оказалось страшнее, чем при всей его семье. Перед ними это было бы унижением. Перед Эремоном — признанием того, насколько мне всё ещё не всё равно.

— Не делайте так, — попросила я, почти не узнавая собственного голоса.

За спиной стало тихо. Не настороженно, не раздражённо — просто Эремон перестал двигаться, словно понял, что любое неосторожное движение сейчас будет лишним.

— Как именно? — спросил он после короткой паузы.

Я зажмурилась.

Как объяснить ему?

Не будь внимательным. Не смотри на меня так. Не говори тем голосом, который я успела полюбить. Не сиди спокойно в моём кресле, когда мне было бы гораздо проще, если бы ты уже сейчас оказался тем чудовищем, которого я боюсь.

Если бы он вошёл и сразу заявил, что как муж сам решит, поеду ли я в Генфер, приказал мне замолчать или напомнил, что после вчерашней клятвы мои желания уже ничего не меняют, всё стало бы почти легко. Я получила бы право ненавидеть его здесь и сейчас, а не за поступки мужчины, которым он только мог стать.

Но Эремон ничего этого не делал.

Он сидел в кресле и слушал жену, которая наутро после венчания объявила, что хочет развода и не поедет в его родовой дом, а вместо угроз предлагал рассказать о кошмаре.

От этой несправедливости мне хотелось одновременно прижаться к нему и ударить.

— Не будьте таким, — выдохнула я.

Кресло тихо скрипнуло, но Эремон не поднялся.

— Каким? — Красивые брови поднялись.