— Я… я передумала насчёт нас, — выдавила я и тут же закрыла глаза.

Слова прозвучали так жалко и неуверенно, что мне самой стало неуютно. «А если это действительно всего лишь сон? — мелькнула пугающая мысль. — Ты готова разрушить брак с любимым мужчиной наутро после венчания из-за кошмара?»

По лицу Эремона я сразу поняла, что оправдание прозвучало неубедительно. Он не стал спорить в ту же секунду, только чуть сузил глаза и несколько мгновений смотрел на меня так внимательно, будто пытался найти в моих словах ту деталь, которая объяснит всё остальное.

— Ты не передумываешь так, — наконец произнёс он.

Мне хотелось возмутиться хотя бы из упрямства. В конце концов, кто дал ему право объяснять мне, как именно я принимаю решения? Но вместо этого я только сильнее сжала пальцы на складке платья.

— Откуда вам знать? — спросила я с той самой гордостью, с которой «во сне» объявила о своем желании уехать из его дома.

— Потому что я тебя знаю, — усмехнулся Эремон.

Нервный смешок едва не сорвался с губ. Знает он меня! А как же!

Вот именно этого он сейчас говорить не должен был.

Мы знали друг друга четыре месяца. Четыре месяца визитов, прогулок под присмотром компаньонки, балов и ужинов, на которых половина произнесённых слов принадлежала не нам, а приличиям. Я могла перечислить его любимые вина, знала, какую лошадь он выбирает для утренних поездок и как меняется его голос, когда кто-то начинает ему лгать, но всё это ещё не давало мне права утверждать, что я до конца знаю человека, которому вчера дала брачную клятву.

И он тоже не мог говорить о том, что хорошо знает меня.

Эремон, видимо, прочитал эту мысль по моему лицу. В его взгляде мелькнуло раздражение, скорее на собственную неточность, чем на меня, и он почти сразу поправился:

— Хорошо. Скажем иначе. Я знаю тебя настолько, насколько ты позволила мне узнать себя за последние четыре месяца. И за всё это время ты дважды меняла решение. Первый раз — когда выбрала для букета белые розы вместо кремовых. Второй — когда велела убрать из свадебного меню фаршированных фазанов, потому что твоя кузина их терпеть не может, а она даже не приехала. И оба раза ты два дня составляла список доводов, прежде чем сообщить решение окружающим.

Я невольно посмотрела на него внимательнее.

Он помнил.

Не только сами решения, но и то, как долго я их принимала.

Эремон слегка склонил голову, словно окончательно убедился, что попал туда, куда целился.

— Поэтому не говори мне, что за одну ночь просто передумала быть моей женой. Я поверю во что угодно, кроме этого, — голос герцога стал твёрже.

Глава 15

И именно в этот момент я снова почувствовала то, от чего последние минуты пыталась избавиться.

Вот почему он мне понравился.

Не из-за титула. Не потому, что происходил из древнего драконьего рода. Даже не из-за внешности, хотя смотреть на него спокойно было трудно даже сейчас, когда страх должен был вытеснить всё остальное.

Эремон замечал.

Не показательно, не тем видом мужчины, который делает женщине одолжение, запоминая цвет её платья. Он просто складывал куда-то в память вещи, которые другим казались слишком мелкими, чтобы иметь значение. Однажды на приёме я между прочим пожаловалась, что терпеть не могу засахаренный имбирь. Через две недели за ужином в его доме я только к третьей перемене блюд поняла, что имбирь исчез вообще из всех десертов. Потом выяснилось, что это было распоряжение самого герцога.

Он запомнил, с какой стороны мне удобнее садиться в экипаж, потому что с другой платье цеплялось за дверную ручку. Знал, какое вино я только делаю вид, что пью из вежливости. Ни разу не оставлял открытым окно во время грозы после того, как однажды заметил, как я вздрагиваю от каждого особенно близкого удара грома.

Мне казалось, что мужчина, который видит такие мелочи, обязательно заметит и всё остальное.

Если мне больно.

Если страшно.

Если я одна среди людей, которые меня ненавидят.

В той, другой жизни я лежала на холодных ступенях, чувствовала, как кровь собирается под щекой, и до последней минуты ждала именно его.

Но Эремон так и не пришёл.

Я отвернулась, потому что смотреть на него стало физически тяжело. После того, что я пережила в том видении, мне было больно смотреть на его красивое обеспокоенное лицо.

— Меллифора? — послышался голос позади меня.

Он произнёс имя тем самым голосом, от которого раньше мне хотелось улыбаться прежде, чем я успевала придумать причину.

И сейчас сердце откликнулось.

Вот это оказалось почти невыносимым.

— Не надо так произносить моё имя, — попросила я, вспоминая силуэт в окне.

Только услышав собственные слова, поняла, насколько странно они звучат.

Эремон замолчал. Я чувствовала его взгляд на себе и всё равно не поворачивалась, рассматривая солнечное пятно на полу так внимательно, словно от него зависела моя жизнь.