Она вздыхает, отводя взгляд от меня, и я ненавижу терять эту связь с ней больше, чем что-либо. — Я уже говорила тебе — я не знаю его. Но ты мне не поверишь, да? — Её голос глухой, смиренный.

Я безмолвно призываю её снова посмотреть на меня, и только когда она это делает, я говорю: — Попробуй.

— Ну, Майкл, я никогда раньше не видела этого мужчину. Я никогда не изменяла тебе и никогда бы не изменила. Я даже не помню, чтобы вообще была на той кровати — не говоря уже о том, чтобы быть голой, — решительно говорит она, но затем её глаза становятся пустыми, расфокусированными, и какое бы воспоминание ни всплыло, оно заставляет всё её тело содрогнуться. Она становится ещё бледнее, её глаза преследуют призраки, которых я не вижу.

Что случилось сегодня днём? Что этот ублюдок Альдо сделал с ней?

— Что такое? — требую я, хотя не имею права. — Расскажи мне всё. — Мне нужно понять, как всё пошло так катастрофически не так.

— Тётя Мари пришла сегодня. Я была достаточно глупа, чтобы впустить её. Думала, что проявляю себя как лучший человек — показываю ей доброту, которую она никогда не проявляла ко мне. — Её рот кривится от отвращения к себе. — Что ж, оказалось, ей это не понадобилось. Она вколола мне наркотик, вонзила иглу в шею. Следующее, что я помню, — я почему-то очнулась у дяди Альдо. Подозреваю, у неё были сообщники.

Моё сердце съёживается, когда она говорит, и в то же время внутри меня нарастает смертоносная ярость. Чёртова наглость этой семьи — после всего, что они сделали, чтобы строить против нас козни, они всё ещё смеют устраивать такое?

Когда она заканчивает свой рассказ, её губы дрожат, и горячие слёзы текут по её бледным щекам. Вид этих слёз — слёз, которые вызвал я, — ломает что-то фундаментальное внутри меня.

Я опускаюсь на колени перед ней и протягиваю руки под одеяло, чтобы найти её руки, крепко сжимая их в своих. — Прости.

Джианна смотрит на меня, приоткрыв губы от удивления, поэтому я заставляю себя повторить слова. — Прости. — Я опускаю голову и прижимаюсь лицом к нашим совместным рукам поверх одеяла. Это только второй раз в моей жизни, когда я извиняюсь перед кем-то, и в первый раз тоже перед ней. Она единственная, перед кем я когда-либо встану на колени, единственная, перед кем я когда-либо унижусь, чтобы извиниться.

И хотя я знаю, что этого недостаточно, я извинюсь тысячу раз и потрачу остаток жизни, чтобы искупить это.

— Мне не следовало делать поспешных выводов, — продолжаю я, мой голос хриплый от вины. — Когда я увидел ту фотографию... я просто… мой разум перенёсся в прошлое. Я видел только красное. Перестал думать логически. Хотя в глубине души знал, что ты не могла сделать того, в чём тебя обвиняют.

Она колеблется, прежде чем мягко спросить: — Что случилось в прошлом?

Я напрягаюсь, старая боль поднимается к горлу. Я никогда не говорил об этом ни одной живой душе, и я ожидаю, что будет мучительно выражать эти воспоминания. Но к моему удивлению, слова текут легко. Мне не следовало удивляться, правда. С ней всегда было легко говорить. Она делает это лёгким, просто будучи собой.

Поэтому я рассказываю ей о сенаторе Брэдли Харте — серийном изменщике — и о том, как его жена справлялась с этим, нося сексуальную одежду, пока убирала весь старый мавзолей, в котором мы жили, практически приглашая похотливые взгляды охранников своего мужа.

Я рассказываю ей о том, как однажды вечером я пошёл в комнату матери и нашёл её трахающейся с одним из охранников. О том, как я наткнулся на отца и, в своём ужасе и замешательстве, выложил ему всё. О том, как он пренебрежительно сказал, что это не имеет значения, поскольку он тоже изменял, — но я всё равно слышал их ссору той ночью.

А следующим утром моя мать и её телохранитель просто... исчезли. Отец сказал, что они сбежали вместе, и я плохо вёл себя неделями, снедаемый виной, уверенный, что это всё моя вина. Но в год смерти отца я узнал правду — он действительно приказал убить мою мать и её любовника, избавившись от них как от мусора.

Я рассказываю ей, как всё это повлияло на мою психику. И как, когда я увидел те фотографии её с другим мужчиной, меня тошнило даже от мысли об этом. Когда я наконец успокоился достаточно, чтобы думать рационально, я, конечно, понял, что это не может быть правдой. Но этот момент первобытного страха заставил меня отреагировать как чёртов идиот. Заставил меня выбрать свою репутацию вместо неё и заключить её в ту камеру, на случай, если это окажется правдой.

Я рассказываю ей это не для того, чтобы получить её сочувствие — но я всё равно его получаю. И я обнаруживаю, что не ненавижу это. Лёгкая улыбка трогает мои губы, когда она обвивает руками мою шею и притягивает меня в свои объятия, моё лицо прижато к мягкому теплу её груди. — Ты был всего лишь ребёнком, — шепчет она. — Это, должно быть, было ужасно для тебя.

Я погружаюсь в неё и позволяю ей утешить меня, полностью сдаваясь единственному человеку, который когда-либо заставлял меня чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы быть уязвимым.