Мы уже на полпути, когда он наконец отвечает коротким «хорошо»

Когда мы въезжаем в его подземный паркинг, я говорю Лоренцо и Марко ждать в машине. Это должен быть частный разговор между мной и Рафаэлем.

Люди, дежурящие у лифта, кратко склоняют головы, когда я вхожу, и я отвечаю едва заметным кивком.

Когда двери открываются в пентхаусе, я удивлён, обнаружив Рафаэля, ждущего меня прямо там, в его гостиной. Я бегло смотрю на высокие, обрамлённые цветы на его стене — безмолвное напоминание о нашем братском договоре, — прежде чем подойти и остановиться перед ним.

— Fratello, что привело тебя сюда? Что настолько срочно, что не может подождать до нашего еженедельного собрания завтра? — спрашивает он.

Что-то не так.

Я замолкаю, внимательно изучая его.

Он всё тот же собранный, непоколебимый Рафаэль, но его хромовые глаза рассеянно блуждают. Он физически в комнате со мной, но мысленно отсутствует — редкость для человека, чьё внимание обычно остро как бритва.

— Ты в порядке?

— Я в порядке, Майкл. Что привело тебя сюда? — повторяет он, скрещивая руки.

Мой взгляд падает на его босые ноги, и я хмурюсь, замечая детали, которые пропустил при первом взгляде.

Мятый пиджак, который он носит, растрёпанные волосы, и хотя он стоит совершенно неподвижно, очевидно, каких усилий ему это стоит.

Он точно не в порядке.

Колёса наконец отваливаются? Почему? Я знаю только одну силу на земле — одного человека, — способную так разрушить его легендарный контроль. Эмилия. Он что-то узнал о ней?

В любое другое время я был бы в восторге, наблюдая за этим замедленным крушением, за тем, что происходит, когда великий Рафаэль Моретти наконец ломается так, как он сломался той ночью, когда убил своего отца.

Но сейчас я тоже слишком занят проблемами со своей женщиной, чтобы наслаждаться зрелищем.

Я достаю телефон, перехожу в медиатеку и молча передаю убийственные доказательства Рафаэлю, моя кровь закипает, когда я вспоминаю причину, по которой я здесь.

Чёртов Альдо.

Рафаэль напрягается, его взгляд наконец фокусируется, когда он слушает запись и пролистывает квитанции. Он держится с той же отстранённой манерой, как всегда — без внешних изменений в выражении лица, — но я знаю его достаточно долго, чтобы читать его микро-реакции. И это... это не новость для него.

Мои плечи напрягаются от осознания. Ублюдок. — Ты знал всё это время, не так ли?

Рафаэль поднимает взгляд и спокойно возвращает мне телефон. — Он был на нашей стороне, поэтому я не видел причин поднимать шум. Мне было всё равно, что Доны делали между собой. Они были братьями, и в то время не имело смысла вмешиваться в семейные дела.

Я смотрю на него, ошеломлённый, расплавленный гнев течёт по мне. — Он нарушил самое первое правило синдиката, Рафаэль! Верность семье. Если он мог предать свою собственную кровь, то любая лояльность, которую он нам проявлял, как минимум условна. Как, чёрт возьми, ты мог просто смотреть в сторону?

— Потому что это случилось, когда мы только захватили город. Какой бы властью мы ни обладали, она была ещё нестабильна — нам нужны были все люди, которых мы могли привлечь на свою сторону. Ты знаешь это. И если бы не то, что ты влюбился в свою маленькую жену, ты мог бы мыслить критически и понять, что поступил бы точно так же, как и я.

Я смотрю на него безмолвно, грудь вздымается. Он прав. Чёрт возьми, я ненавижу, что он прав.

Тогда, в нашем безжалостном стремлении к власти, никто не имел значения, кроме нас. Если бы я тогда наткнулся на это... отвернулся бы я, как Рафаэль?

Золотистые глаза Джианны вспыхивают в моей памяти, и что-то в моей груди болезненно сжимается.

Нет.

Не ради неё. Никогда ради неё.

Я всегда гордился тем, насколько безжалостными и бесчувственными мы с братьями были, но в своём стремлении мы закрывали глаза, когда страдал невиновный. — Ты знал, что после того, как Альдо взял её, он начал её избивать? Не только он, но и его сын?

Рафаэль не отвечает, но его губы сжимаются в тонкую линию, и этого достаточно. Я качаю головой в неверии. — Ты знал это и, блядь, отдал её Альдо, когда я нашёл её. Как ты мог? — Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Если бы он был кем-то другим, я бы уже набросился на него, разбивая его лицо о пол. Как, чёрт возьми, он мог?

— У тебя нет права стоять на пьедестале и, блядь, судить меня, Майкл. Ты делал и похуже в этом бизнесе.

Я не отрицаю. Но это не делает ситуацию правильной.

— А теперь? Что ты сделаешь теперь? Она теперь не просто какая-то случайная девушка, Рафаэль. Она моя жена. Моя семья. Одна из нас.

Взгляд Рафаэля обостряется. Пауза. Затем: — Я знаю. Теперь я вызову Альдо на высокий стол commissione и предъявлю ему его преступления. Он заплатит за всё.

Яростное обещание снимает часть остроты моего гнева, но этого недостаточно.