Только тогда я понимаю, насколько близко мы стоим. Между нами почти не осталось расстояния. Ее духи окутывают меня, и, не будь я уже пьян, от их аромата точно закружилась бы голова.

— Этот парень все равно не оставил бы меня в покое. И если честно… То, что ты сделал, было довольно сексуально.

На мгновение воцаряется тишина, а потом она прижимает ладонь ко рту, словно пытаясь затолкать признание обратно.

Но я уже услышал. Как, по всей видимости, и мой член, потому что он дергается под ширинкой — совсем как тогда, когда я впервые увидел ее сегодня вечером.

На ней самое крошечное платье в мире — облегающее, оставляющее воображению ровно столько, чтобы его ношение не считалось непристойным. Черное, струящееся, оно завязывается на шее аккуратным бантиком, который весь вечер так и просится, чтобы за него потянули. Окли пытался заставить ее вернуться в отель и переодеться. Даже посмотрел на меня в поисках поддержки, но я промолчал и отвернулся к остальным друзьям. Да и что я мог сказать, если уже представлял это платье лежащим на полу моей комнаты?

Я могу признать, что Уиллоу красивая. Могу признать и то, что считаю ее такой уже давно.

Но ни то ни другое не имеет значения, потому что она для меня под запретом. Всегда была. А испытывать границы дозволенного я могу лишь за рулем гоночного болида. Впрочем, это не значит, что у меня нет соблазна их нарушить.

— Вот черт, — произносит она сквозь новый приступ неконтролируемого смеха. — Прости. Мне не следовало… не следовало этого говорить. Клянусь, я не пытаюсь сделать все неловким.

Я качаю головой, прежде всего стараясь избавиться от мыслей, которых у меня вообще не должно быть.

— Нет, все нормально. Буду рад изображать твоего парня, когда только понадобится.

Возможно, я был бы не против стать им по-настоящему.

Продолжая смеяться, она запрокидывает голову, прислоняясь затылком к стене, а тугие кудряшки рассыпаются по ее обнаженным плечам. Да, она пьяна, и я тоже, потому что сейчас могу думать лишь о том, какая она красивая даже под этими отвратительными люминесцентными лампами.

— Боже, как же хорошо, что много лет назад ты не говорил мне ничего подобного, — бормочет она, поднимая взгляд к потолку.

Я хмурюсь, зацепившись за ее небрежно брошенные слова.

— Почему?

Она качает головой, по-прежнему не глядя на меня и явно надеясь оставить эту тему.

— Серьезно, расскажи, — настаиваю я. — Я тогда сделал что-то не так?

Только после этого она опускает голову и встречается со мной взглядом. Ее глаза настолько темные, что я почти вижу в них собственное отражение. Но часть правой радужки, примерно четверть, напоминает растопленную карамель — глубокую, золотистую. Кто-то назвал бы это недостатком или отклонением, но это просто… Уиллоу.

— Ты не знаешь? — спрашивает она.

— Чего?

И тогда она признается в том, что меняет ход этого вечера. Возможно, даже всей моей жизни.

— Что я была по уши в тебя влюблена.

Мир вокруг меня начинает вращаться, и на этот раз я не могу списать все на семь выпитых сегодня шотов текилы.

— Правда?

— Да, но это было так давно, — отмахивается она, взмахнув рукой и едва не ударив себя по лицу. — Обычная детская влюбленность. Ничего серьезного. Я правда думала, что ты знал.

Она снова хихикает — так мило и невинно.

— Я же до ужаса очевидно себя вела.

— Я не знал, — отвечаю я, уже перебирая в памяти каждое наше общение.

Что, черт возьми, я упустил? Как я мог этого не заметить? И если бы заметил, все ли сейчас было бы иначе?

— Почему ты… почему ты мне не сказала?

Она фыркает, но кривая улыбка остается на ее губах.

— Это была глупая подростковая влюбленность. Ты ведь никогда мной не интересовался. А потом Джереми пригласил меня на свидание, и…

Джереми. Гребаный Джереми. Кусок дерьма в человеческом обличье. Изменник, лжец и просто отвратительный человек. Меня убивает, что мы так долго считали его другом лишь потому, что выросли вместе. Тревожные признаки всегда были перед глазами, но мы просто… не обращали на них внимания. Закрывали глаза. Убеждали себя, что шутки, почти женоненавистнические высказывания и его манера разговаривать с девушками вполне безобидны и ничего не значат. Ведь он был хорошим парнем. Как и все мы.

Только никто из нас хорошим не был, потому что мы защищали его от последствий собственных поступков.

Верили ему, когда он клялся, что все девушки, с которыми он встречался и расставался, были чокнутыми стервами и слишком многого от него требовали. Защищали, когда его обвиняли в измене. Очевидно же, девчонка просто не понимала, что такое отношения без обязательств. Мы даже смеялись вместе с ним, когда он рассказывал невероятные истории о том, на что шли эти одержимые преследовательницы, лишь бы привлечь его внимание.