Я игнорирую тихий голос в голове, пока Кайрос с рычанием захлопывает за собой дверь.

— У тебя три!

Сухая улыбка трогает мои губы. Какое радостное пробуждение.

В конце концов я отстраняюсь от Касс, потому что с каждой секундой становится все труднее противиться силе, которая вопреки всякому здравому смыслу тянет меня к ней. Она тоже поднимается, прижимая одеяло к груди, и выглядит слишком прекрасной, чтобы ее отпустить. Я подавляю рычание, пока деревянными пальцами тянусь к ее все еще влажной одежде, которую вчера развесил сушиться на раме кровати.

— Я бы предложил тебе что-нибудь из своего гардероба, но, боюсь, об этом не может быть и речи, — сарказм в моем голосе помогает скрыть то нежелание, с которым я протягиваю вещи. Ей же, в отличие от меня, похоже, не составляет труда как можно скорее скользнуть в эту влажную ткань. Как и оставить все это позади.

Какие бы границы мы ни пересекли вчера, Касс снова сбежала на свою сторону черты. И мне остается лишь смотреть ей вслед, скучая по ощущению ее света на своей коже. Теперь я снова один на один с тьмой, в которую облачаюсь, натягивая штаны. Я даже не успеваю дойти до примыкающей гардеробной за подходящей рубашкой, как Касс уже приводит себя в порядок и направляется к двери. Мне хочется остановить ее. Заставить в последний раз взглянуть мне в глаза — хотя бы для того, чтобы запечатлеть в памяти ее образ. Но я сдерживаю себя.

Вместо этого я сжимаю руки в кулаки и кирпичик за кирпичиком восстанавливаю тот фасад, которого от меня ждут. И в очередной раз оказываюсь застигнут врасплох этой упрямой, отважной и невероятной девушкой.

— Мне жаль.

Мой взгляд резко устремляется к ней. Занеся руку над дверной ручкой, она замерла, и печаль, на мгновение промелькнувшая на ее лице, бьет меня под дых.

— Что?

— Что Игры обрекают нас на это. Ты как-то сказал, что трудно разглядеть красоту ночи, когда тебя слепит свет. — Улыбка трогает ее губы, заставляя меня желать отдать ей все на свете, лишь бы прогнать тоску из этого жеста. — Клянусь, я ее увидела. И сделаю все, чтобы мой Двор тоже узнал о ней. — Она медлит секунду. Кажется, пытается подобрать слова, которые в итоге выпаливает тихо и быстро: — Надеюсь, и ты тоже сможешь оценить красоту дня, когда свет больше не будет тебя слепить.

Затем она выскальзывает за дверь, прежде чем я успеваю хоть что-то ответить. Я просто стою на месте. Сбитый с толку тем, что она хотела мне сказать, и абсолютно не в силах удержать ее.

И только голос Кайроса останавливает меня, не давая броситься следом:

— Идем, твой отец уже заждался.

***

С мрачным выражением лица и клубящимися вокруг тенями я спустя короткое время вхожу в приемную отца. Мои плечи напряжены под весом парадного мундира, который я надел к прибытию королевы. Серебряные знаки отличия на груди лишь подчеркивают весь этот нелепый наряд, но больше всего мне претит то, что в нем я выгляжу как точная молодая копия человека, который уже ждет меня и едва ли не брызжет пеной от ярости.

Опершись ладонями о массивный письменный стол, отец похож на загнанного в угол зверя, готового вот-вот укусить. Но я-то знаю. Бояться нужно не отца, а хрупкой женщины рядом с ним. Я усвоил это давным-давно, и следы на моем теле не дают об этом забыть.

Орхес.

Поэтому я собираюсь с силами, не позволяя никому из них заглянуть за мой фасад, и замираю на надлежащем расстоянии. Я знаю свою судьбу с тех пор, как себя помню, и меня обучили всему, что нужно для ее исполнения. И пусть отцовские методы раз за разом подводили меня к краю собственной бездны, я никогда не сомневался в нашей борьбе. Мне всегда было предельно ясно, за что я стою. За свою страну. За свой народ. И в этом плане ничего не изменилось, что бы ни произошло за последние часы. Ночь, возможно, и не совершенна, но она — мой дом.

— Ну наконец-то! — голос отца дрожит от гнева, и меня не удивляет отсутствие слуг, которые обычно так и вьются вокруг короля, когда он одним яростным движением смахивает половину вещей со своего стола. Орхес умеет держать отцовские вспышки гнева в кругу семьи. В конце концов, репутации короля нанесло вред, если бы подданные увидели, что он беснуется как маленький ребенок. А что может быть важнее репутации королевского дома?

— О чем ты вообще думал, вот так исчезая? Ради чего? Чтобы спасти жизнь одному из них?

Презрительный смешок срывается с губ отца, но он лишь разбивается о мой каменный фасад. Я равнодушно смотрю на него, пока он изливает свою ярость. Все прочее всегда было пустой тратой сил.