Шмыгая носом, я указала на край его койки:

— Вон там, на полу, в мусорном пакете. Её постирать надо.

Он схватил пакет и с треском рванул его. Я нахмурилась, наблюдая за ним.

— Что такого важного в твоей дурацкой куртке? — спросила я.

Он пробормотал что-то невнятное про грёбаную воду, вытаскивая насквозь промокшую куртку и судорожно шаря по карманам; паника на его лице нарастала с каждой секундой.

— Пап? Что случилось?

Вдруг он выудил из внутреннего кармана мокрый носок, туго набитый чем-то внутри, и шумно, с облегчением выдохнул.

— На, Энджел-детка, — произнёс он дрожащим голосом, протягивая его мне. — Спрячь это у себя.

Теряясь в догадках, я забрала носок и заглянула внутрь. Там лежала толстенная пачка банкнот.

Я резко вскинула на него глаза:

— О господи, пап. Откуда это у тебя? Сколько здесь?

Он неопределённо дёрнул плечами:

— Да не так уж и много теперь, когда всё остальное погибло, наверное. Около двенадцати сотен. Забери себе, пускай у тебя лежат.

Охренеть можно. Я аккуратно свернула пачку обратно.

— Откуда ты их взял? — повторила я вопрос.

Я бы ни в жизнь, ни за миллион лет не заподозрила отца в чём-то криминальном ради этих денег, но… черт, тысяча двести баксов для нас были просто космической суммой наличных.

— Я тут немного подрабатывал последние пару месяцев, — сказал он, глядя на свои руки, будто ему было неловко признаваться. — Карл Кастер разрешал мне прибираться в баре после закрытия и платил наличными в конверте. Я копил, чтобы купить новую мебель, ну или плиту новую, а то вечно дёргался, что старая спалит дом к чертям. — Его лицо исказилось от боли, а затем он сухо хмыкнул: — Ну, теперь-то дом точно не сгорит, да?

— Думаю, от этого мы теперь в полной безопасности, — ответила я с натянутым смешком. — Так вот почему ты так поздно возвращался.

— Ага, — кивнул он и дёрнул плечом. — В основном поэтому.

Значит, он не нажирался каждый божий вечер. Это «в основном» намекало, что прикладывался к бутылке он всё ещё регулярно, но уж точно не так беспробудно, как раньше, раз умудрялся удерживаться на работе. От нахлынувшего облегчения пара предательских слёз всё-таки выскочила наружу, и я сделала вид, будто просто тру глаза. Было глубоко насрать, что он не завязал окончательно — по крайней мере, прямо сейчас.

Я пересела к нему на раскладушку и обняла его. Он прижался ко мне и тяжело вздохнул.

— Я хотел, чтобы всё стало лучше, — промурлыкал он.

— Всё и будет лучше, — заверила я его, заставляя себя саму в это поверить. — Мы что-нибудь придумаем. В смысле, пускай это звучит избито, но мы всё ещё есть друг у друга.

Он крепко обнял меня, а затем отстранился и пристально на меня уставился:

— А теперь выкладывай про этот свой «медицинский диагноз», который ни хрена не похож ни на одну болезнь, о которой я хоть раз в жизни слышал.

— Ох, блин. — Я шумно выдохнула, а затем огляделась по сторонам, чтобы на все сто процентов убедиться, что никто даже близко не сможет нас подслушать. Я знала, что рано или поздно мне придётся ему всё рассказать, но, ну… в глубине души надеялась, что это случится лет эдак через пятьдесят. — В прошлом году, аккурат перед тем, как устроиться в морг, я, э-э… словила передоз и чуть не сдохла.

Он весь подобрался:

— Ты мне ничего не говорила. Какого хера ты мне ни слова не сказала?

— Ну, потому что я… — я неловко поерзала на матрасе. — У нас тогда всё пиздец как паршиво было между собой. И ещё потому, что, ну… я типа как реально сдохла. Ну, почти.

Его глаза испуганно округлились:

— Это ещё что за хуйня? Как это — «типа как реально сдохла»?

Пиздец. Это было ровно так же тяжело, как я себе и представляла.

— Мы с Рэнди тогда крупно поцапались. — Рэнди, мой бывший парень, кусок дерьма. — Я набралась, наглоталась каких-то колёс и типа начала флиртовать с другим чуваком. — Я поморщилась. — Оказалось, этот гондон подсыпал мне что-то в выпивку. Наркотик для изнасилования на свиданиях. Повёз меня куда-то, но мне уже было так хреново от этой смеси, что я начала задыхаться. Мудак запаниковал и решил выбросить меня прямо в болото, но на повороте не справился с управлением, и тачка улетела в кювет, её там размотало в хлам… — я замолчала.

— Господи, Энджел, — выдохнул он. На его лице отпечатались дикая вина и боль. Да, в те времена отношения у нас были просто кошмарными. Наша нынешняя ругань была детским лепетом по сравнению с теми уродливыми, а порой и жестокими скандалами, что мы устраивали раньше.